— Дети, внимание! — наш классрук, чуть запыхавшись, пытался цивилизованно построить нас попарно, но мы, ученики, были слишком взбудоражены, чтобы слушаться и не перешёптываться. Нас вели в бассейн, и лично у меня это было впервые.
— Все взяли плавки?! — ещё громче спросил учитель, и я смутился. После того разговора с Исия я так упорно наседал на папочку, требуя объяснить мне, что значит быть омегой, что он таки сдался.
— Быть омегой — это вот, — отложив в сторону бумаги, с которым он возился целый вечер, Радован Панич поднялся во весь рост, указывая на себя открытой ладонью. — Быть как я. Понял?
Активно киваю, хотя на самом деле понял лишь одно и то — буквально. Если и папа, и я — омеги, значит, мы должны быть похожи. Отстав от занятого папочки, ушёл в свою комнату и долго рассматривал себя в зеркало. Да, у меня были папочкины темные волосы, но на том моё сходство с омегой Радованом Паничем заканчивалось.
Голубые глаза, светлая кожа, тонкий нос, да и общие черты лица — я был маленькой копией своего отца, но отец — альфа, а я — омега. Разве так бывает? Подобное так и не смогло утрястись в моей маленькой детской головке, а опять приставать к родителям с расспросами я не стал. Наша семья переживала не лучшие времена, впрочем, как и большинство сербских семей среднего достатка, и оба моих родителя упорно трудились, чтобы обеспечить мне, их единственному сыну, достойное будущее. В общем, разбираться тогда с возникшими в моей голове вопросами мне предстояло самому, хотя я и не представлял, как сложить то, что само по себе не слагаемо.
Учителю таки удалось нас построить колонной по два, следуя принципу «от мала до велика». Мой друг Исия оказался в первых рядах, а я почти в самом конце, между альфами.
Повторюсь, что в то время я не понимал всех особенностей ни видовой, ни половой разницы между омегой и альфой, но инстинктивно чувствовал, что так быть не должно. Меня не должны приравнивать к альфам. Не должны ставить в пару с альфой и заставлять держаться с ним за руки. Мне вообще не место среди альф.
— Что, Панич? Стрёмно? — одноклассник из разряда тех, что шкодничают, пытаясь заработать свой первый малый авторитет и прихвостней в коротких штанишках, хватает меня за руку и крепко сжимает пальцы на моей омежьей ладони.
— Отцепись! — бросаю зло, с силой дёрнув руку обратно. Освободился от его мерзкого потного захвата, отвернулся и хмыкнул, мол, чтоб знал, что это ему не сопляков-погодок шпынять.
Тогда мне не показалось это странным. Напротив, я был горд тем, что сумел поставить зарвавшегося мальчишку на место. Пусть Исия только попробует теперь сказать, что я со всеми заискиваю, пытаясь снискать их расположение, да и задира этот, раз получив по щам, ко мне больше не сунется. В общем, горд настолько, что даже не обратил внимания на то, как на эту сцену отреагировали другие мелкие альфы. Тогда я ещё по определению не понимал, почему омега не может вырваться из захвата альфы.
К моему глубочайшему разочарованию, на этом мои перипетии не закончились. Сейчас я воспринимаю произошедшее как важный жизненный урок, но в тот день мне было безумно неловко и стыдно.
Мы были детьми, поэтому, естественно, и речи не было о том, что альфы и омеги будут переодеваться порознь. Ни у кого из нас ещё не было своего запаха, мы даже не смотрели друг на друга так, будто нас что-то различает. Каждый просто знал, что лет через пять всё изменится, и тогда пометка «» или «» возле порядкового номера в школьном журнале будет означать нечто очень важное, а пока все мы двадцать и я один, толкающиеся у входа в раздевалку, были просто бетами.
Как нам объяснили на уроках обществознания, бета — это особый период в жизни особи от её рождения и до полового созревания. Увы, даже будучи умным и сообразительным, я так и не смог понять, чем же с виду отличается альфа от омеги в бета-периоде.
— Святимир, что-то случились? — перед учителем было стыдно, потому что нас двадцать один, а он просто — один, не считая выделенного для нашей группы инструктора, и именно я стал причиной беспокойства классовода.
Отвернулся упрямо, промолчав. Подумал, что учитель не станет докапываться и просто уйдёт помогать остальным, но пан Игнац тоже оказался упрямым. Совсем как я. Тогда-то я и подумал, что между мной и этим взрослым омегой есть нечто общее, хотя моя мелкость так и не позволила мне понять, что именно.
— Я не хочу переодеваться при всех, — пробубнил, хмурясь.
— Господь Триединый, я уж было подумал! — учитель с явным облегчением всплеснул руками и просто забрал меня с собой в раздевалку для взрослых омег.
Пан Игнац мне очень нравился. Он был добрым, умным, в меру строгим и справедливым, но иногда совершенно несообразительным. Учитель подумал, что я просто стесняюсь — всё-таки единственный ребёнок в семье, мало ли какие у нас в доме порядки, — но на самом деле я испугался.
