Огородить деревню огненной засекой порешили на мирском сходе, после долгих споров и разговоров. О ведьме точно известно одно: она боится огня. И если разжечь вокруг всей деревни, в нескольких шагах друг от друга, большие костры, и поставить часовых, чтобы огонь не гас ни днем, ни ночью – она больше сюда не войдет.
Решение было не слишком удачное, это понимали все. Как теперь работать в поле? Ведь у одних наделы на склоне горы, у других внизу, в речной долине. Как выгонять скотину на пастбище? Как ходить в лес за дровами или за ягодами? А ну как подымется ветер, отнесет искры в деревню, начнется пожар – это ведь будет беда еще похуже ведьмы?
Но лучшего решения не было.
Жирный Перре, хозяин кабака у околицы, заговорил было о том, что, мол, пращуры наши как-то уживались с Келемриндой. Так, может, и нам не стоит нос задирать? А пойти к госпоже в пещеру – самим, не дожидаясь, пока она снова сюда явится. Ударить челом. Покаяться – извините, мол, за давешнее, спервоначалу вас не распознали. Как-то договориться с ней. Откупиться… Но ему не дали договорить.
- Сам и бей челом, коли охота! – прорычал Форгар-кузнец, придвинувшись к толстяку вплотную и сжимая кулаки. – И своими детишками откупайся! А мы откупились уже… на триста лет вперед!
И все прочие с ним согласились.
Мрачнее тучи, чертыхаясь себе под нос, Перре-кабатчик покинул собрание; а пару часов спустя соседи видели, как он, побросав на телегу кое-как уложенный скарб, усадив туда плачущую жену и ребятишек, запер свой кабак и отправился неведомо куда.
У Перре водились деньжата – он мог переселиться и начать дело на новом месте. Но большинству крестьян бежать было некуда. Да и что может быть страшнее, чем бросить дом, где жили твой отец и дед, бросить землю, скот, налаженное хозяйство – и отправиться в неизвестность?
Нет, никуда они не побегут. Будут бороться, пока силы есть – а дальше… может, кто из добрых фей услышит об их беде и прилетит на помощь. Или полузабытые боги пращуров, бросив случайный взгляд с небес, заметят, что творится на земле. Больше-то надеяться не на кого.
«…в глаза бы ей взглянуть, - думал Форгар, подходя к дому. – Только взглянуть в глаза. Спросить: «Что, сука, по вкусу ль тебе пришелся мой сынок? Сладок ли был? Не хрустел ли на зубах?» И – плюнуть в лицо. А после этого пусть делает со мной, что хочет».
Жить дальше ему не хотелось. Он не уберег сына – долгожданного, вымоленного. И жену не уберег. Вот уже четвертый день – с тех пор, как, проснувшись среди ночи, увидала над колыбелькой изломанную белесую тень – Ивга почти не ест, не спит и не выходит из дома. Сидит на кровати, упершись взглядом в пустую колыбель. Иногда раскачивается взад-вперед и что-то беззвучно шепчет. А Форгар не знает, чем ее утешить. Да и что из него за утешитель?
Кузнец уже вошел к себе на двор и направлялся к сараю, когда издалека, со стороны заснеженных горных пиков, послышался далекий гул – словно гром прокатился по безоблачному небу и затих, или где-то далеко в горах сошла лавина. Обернувшись, он успел заметить, как что-то сверкнуло нестерпимо ярким светом и погасло на склоне ближайшей горы.
А в следующий миг… едва ли Форгар смог бы объяснить, что произошло, или описать свои чувства. Но ощущения его были ясны и неоспоримы.
Сквозь тусклое марево, с полудня затянувшее небо, прорвались яркие солнечные лучи, и все вокруг как-то посвежело и прояснилось. Вдруг стало легко дышать – словно камень упал с груди. Из-за неплотно затворенной двери хлева послышались, перебивая друг друга, удивленные и взволнованные восклицания домашней скотины. А из открытых окон соседского дома, где Энья, пастухова жена, неотлучно сидела над своей несчастной дочерью (вот уж кому не повезло! – встреча с ведьмой стала для нее еще хуже смерти), раздался звон разбитой посуды, и вслед за ним – женский вскрик: слабый, приглушенный – но, несомненно, полный изумления и радости.
Форгар словно позабыл, где он и зачем пришел сюда: он стоял посреди двора, бездумно глядя на заходящее солнце, полной грудью вдыхая воздух, сладкий, словно мед. Впервые ему пришло в голову, что жизнь не кончена, что даже самое страшное горе рано или поздно уляжется, и что у них с Ивгой могут быть еще дети.
Скрипнули ступеньки крыльца. Ивга – растрепанная, с опухшими от слез, отвыкшими от света глазами. Торопливыми и нетвердыми шагами шла она к мужу, и на измученном лице ее читалось недоверие и радость.
- Ты слышал? – окликнула она его. – Ты… чувствуешь?
Он молча протянул ей руки. Ивга подбежала к нему; муж и жена крепко обнялись. За тыном, на улице и в соседних дворах, все ближе раздавались взволнованные голоса.
- Ты тоже это чувствуешь? – прошептала она, заглядывая ему в лицо.
Форгар кивнул.
- Кончено, - хрипло проговорил он. – Нет больше ведьмы!
И – впервые за эти страшные дни – заплакал, не стыдясь своих слез.
***
Огненные языки прорвали туман над ущельем.
Воины застыли на краю обрыва, словно живые статуи, все обратившись в зрение и слух.
