Ребенок, думаешь ты. Нерожденный ребенок Келемринды, которого она отдала Матери Чудовищ, а взамен получила бессмертие и волшебную силу. Может быть, это он? В этом странном месте нет времени, три тысячи лет здесь — как один день. А если ребенок так и не родился, значит, и вырасти не смог.
Прислушиваясь и пытаясь понять, откуда доносится плач, ты обдумываешь что-то вроде плана. Найти ребенка — и отбить, украсть, выкупить, как угодно отобрать у этой Матери Чудовищ, кем бы она ни была. Тогда сделка будет разорвана. Келемринда умрет по-настоящему — а ты, может быть, сможешь вернуться домой.
Логично?
Не особенно. Но какие варианты? Валяться здесь и ждать, пока тебя сожгут?
Ты косишься вверх — туда, где десятник Венк беззвучно поет над тобой погребальную песнь. Он по-прежнему неподвижен, но изменил позу: привстал и повернул голову к опушке, где маячат застывшие фигуры солдат с поленьями в руках. Похоже, время здесь все же идет. Очень неторопливо — но все-таки…
А значит, медлить нельзя.
С каждым шагом топкая почва у тебя под ногами становится плотнее, обретает цвет, прорастает жухлой травой и хвоей. Кругом вырастают из тумана великанские стволы, оплетенные тонкими серыми нитями, вроде огромной паутины. По-прежнему ни ветерка; но нити колеблются в недвижном воздухе. Если это паутина, каким же должен быть паук? — думаешь ты и ускоряешь шаг.
Бог весть, долго ли длится путь. Ты не уверен даже, что действительно идешь — порой кажется, что плывешь над землей. Или, быть может, вовсе стоишь на месте? Но нет: детский плач все громче. Ввинчивается в уши, царапает по сердцу. Слушать его невыносимо. Когда же заткнется этот паршивец со своим надоедливым горем? Дайте только до него добраться — ты разобьешь его, словно глиняный сосуд, и, приникнув к черепкам, до капли высосешь обжигающее фэа…
Нет! Нет. Твое имя — Урфин Джюс, ты человек…
[Уже нет…]
Ладно — наполовину человек. На большую и лучшую половину. И детей не ешь. Даже когда они сами напрашиваются.
Все ближе плач — и места вокруг все привычнее. Гигантские деревья оборачиваются знакомыми елями и соснами, бесцветный рассеянный свет, непонятно откуда идущий — розоватыми отблесками заката. Обычный земной лес, вроде тех, что с трех сторон окружают Когиду. Если бы не неопрятные лохмы «паутины», свисающие с ветвей, можно было бы вообразить, что ты вернулся домой.
Обычный лес… и, кажется, знакомый.
Да, эти места ты знаешь, хоть не был здесь давным-давно. Между елями вьется тропинка: сейчас обогнет поваленный ствол — и выбежит на луг, а в дальнем конце луга ты увидишь плетеную изгородь и дом под голубой крышей…
Дом, где ты родился.
Ошибки быть не может. И хотел бы не верить — да не выходит. Теперь ты идешь все медленнее, глядя под ноги, страшась увидеть на земле обрывок голубой ткани, или проржавелый бубенец, или обглоданные, побелевшие от времени кости.
…Ушли они всего часа на два. В тот день в Когиду приехали бродячие актеры, и Кейте очень уж загорелось сходить на представление. «Хоть одним глазком глянуть! — говорила она мужу. — Малыш уже спокойно спит, он и не заметит, что мы уходили. Запрем двери и окна, чтобы никто его не потревожил — немного посмотрим, и сразу назад!»
Кто же знал, что в перелеске, отделяющем дом от деревни (независимый и крутой нравом, Аррен Джюс предпочел поселиться подальше от односельчан), затаится пришедший из Тигрового леса голодный саблезуб?
Судя по положению тел, Аррен защищал жену. Кейта бежала к дому, но далеко убежать не успела. Впрочем, точно не скажешь — от тел мало что осталось.
Лишь два дня спустя их хватились односельчане. Пошли искать; долго охали и ахали над останками; затем кто-то вспомнил: «А мальчишка-то их где?» Выломав дверь, нашли в сенях замурзанного черноволосого мальчонку: он уже и реветь не мог, голос сорвал…
Конечно, ты ничего этого не помнишь. Тебе рассказывали.
Странное дело — даже о доме ты никогда не вспоминал. Не спрашивал, что с ним сталось: стоит ли еще, или бережливые родственнички разобрали его на дрова. Просто вычеркнул из памяти, будто и не было. А ведь он по праву твой. Смех, да и только: полжизни метался по свету, завоевывая чужие страны, а о собственном наследстве позабыл! И ты смеешься хриплым, каркающим смехом; а в груди дрожит что-то, так страшно дрожит, вот-вот порвется.
Покосившиеся ступеньки крыльца ведут к приоткрытой двери. Оттуда и доносится плач. Черная бесформенная тварь, стерегущая у крыльца, вскидывается тебе навстречу — но тут же успокаивается: теперь ты для нее свой.
С каждым шагом все медленнее, словно придавленный какой-то непосильной тяжестью, ты поднимаешься на крыльцо и входишь в заброшенный дом — туда, где все эти годы безутешно плакал мальчик, покинутый и забытый всеми, даже самим собой.
Здесь все как было. Цветной половичок, лубочные картинки на стенах, мутное треснувшее зеркало. Проходя — или проплывая — мимо зеркала, бросаешь на него взгляд. Что-то странное отражается там, уже совсем не похожее на человека. Но это неважно. Важен только ребенок там, внутри.
