Лохмы паутины живым ковром шевелятся на стенах, свисают с потолка. Паутина плотно затянула дверной проем: ты прорубаешь проход ножом, входишь в полутемную комнату… и застываешь, как вкопанный, вдруг вспомнив, что привело тебя сюда.
Плачущий ребенок здесь. На полу, забился в дальний угол. Только это не мальчик.
Это девочка — маленькая девочка в грязном, когда-то белом платьишке, разорванном на плече, со спутанными космами золотисто-рыжих волос. В мерзости запустения, среди гнили, плесени и серой паутины, уткнув лицо в ладони, всхлипывает она так, словно сердце ее разрывается.
Безутешное горе ее острой болью отдается у тебя в сердце; в первый миг, забыв обо всем, ты инстинктивно бросаешься к ней. Ты возьмешь ее на руки, унесешь из этого страшного места — и никому, никогда больше не позволишь ее обидеть…
Она вздергивает голову. Глаза ее — две черные дыры.
— Спаси меня! — шепчет она; в прогале рта мелькает раздвоенный язык и острые зубы.
Медленно, осторожно, следя за тем, чтобы даже случайно ее не коснуться, ты опускаешься рядом. Шаришь рукой по полу в полутьме. Пальцы натыкаются на что-то деревянное, причудливой формы. Подняв странный предмет к свету, ты его узнаешь. Игрушечный медведь, похожий на Топотуна — одна из первых твоих работ, и не слишком удачная. Ты долго с ним возился, хотел сделать мощного, свирепого зверя — но свирепости так и не вышло: оскаленная морда мишки получилась по-детски обиженной.
Все так же осторожно, не прикасаясь к девочке, протягиваешь ей игрушку.
Она жадно выхватывает медведя у тебя из рук, прижимает к груди, согнувшись вдвое, со всхлипами и стонами что-то бормочет над ним. Сейчас она кажется уже не ребенком, а древней старухой, косматой карлицей-ведьмой, творящей какое-то безумное колдовство. Но ты не шевелишься — да что там, стараешься даже не дышать.
Постепенно она успокаивается: всхлипы сменяются протяжными вздохами. Подносит мишку к лицу, гладит по голове, что-то ему шепчет.
У деревянного медведя нет души, за которой нужно охотиться. С ним не надо бороться, от него можно не бежать. С ним девочка-чудовище в безопасности. Страшные глаза ее закрываются, и дыхание становится глубоким и ровным.
Выждав время и убедившись, что она уснула, ты бесшумно поднимаешься на ноги.
Она лежит у твоих ног, свернувшись клубочком на холодном полу, вздрагивая и прерывисто вздыхая во сне. Мгновение поколебавшись, ты укрываешь ее своим плащом. Плащ, вместе с тобой переживший все сегодняшние испытания, больше походит на половую тряпку; но все лучше, чем ничего.
Затем — так же, стараясь не шуметь, выходишь на крыльцо, плотно прикрываешь за собой дверь… и тихо сползаешь вниз по стене, раздавленный неизбывным горем.
«Не знаю, что еще можно сделать, — в отчаянии думаешь ты. — Правда, не знаю! Был бы здесь настоящий Бог…»
Но никаких богов здесь нет. Только ты.
Ты выиграл битву. Завоевал ее королевство. И все ее владения - боль, и ужас, и стыд, и невыносимое бессилие - теперь твои, победитель.
Черная тварь подползает к тебе, тыкается в колени; у тебя нет сил даже отмахнуться.
Там, наверху, на зеленом лугу, марраны складывают костер. Скорее бы, вяло думаешь ты. Быть может, когда твое тело наконец сгорит в огне — все закончится?
Хотя нет, вряд ли. Здесь ведь ничего не меняется. С телом, без тела — ты останешься здесь, прикованный к этому мертвому дому. Запертый в ловушке чужого страдания, которое стало твоим. Навечно, без возможности что-то изменить — ведь в Мире Внизу времени нет…
Стоп!
Как «времени нет»?! Вот же, оно есть!
И идет все быстрее! Марраны там, наверху, двигаются медленно, как ожившие статуи — но, несомненно, двигаются.
А если так…
Ты распрямляешь плечи: мысль твоя лихорадочно работает. Если до тебя времени здесь не было, но с твоим появлением время пошло — значит… значит…
Значит, еще есть шанс!
Ты поднимаешься на ноги. Встряхиваешь зажигалку: в прозрачном футляре рубинами сверкают последние драгоценные капли фэа. «Тот, у кого отнято фэа, не выживает…» Но это — если отнято. А если отдать самому?
Вот и проверим.
Там, наверху, марраны кладут твое тело на костер. Черная тварь дергает тебя за штанину. Ты устремляешь на нее сосредоточенный взгляд; под этим взглядом облако жирной и склизкой тьмы начинает принимать очертания. Что-то среднее между собакой и свиньей: мощное тело, покрытое лоснящейся черной шерстью, короткая, словно обрубленная морда, маленькие злые глазки. Ошейник на необъятной шее — знак подчинения. Тупая, злобная, смертельно опасная тварь, одержимая одним желанием — пожирать… но без нее Келемринда не смогла бы путешествовать между мирами. И ты без нее отсюда не выберешься.
— Что, жрать хочешь? Потерпи немного! Сейчас… сейчас…
В последний раз проверяешь в уме свой план. Все ли понял правильно? Верно ли рассчитал время? Стоит ошибиться лишь на секунду — и… нет, лучше не думать, что тогда.
