– У нее даже есть оправдание, если потребуется, – эдикт, который сделал веру в Онестуса государственной религией. Ты служишь орудием зла, ты совращаешь праведных последователей Бога Света, уводишь их с Тропы.
Эти слова не сразу дошли до сознания Хелльвир, но потом она вспомнила рисунки, виденные в дневниках жрицы Оллевин, изображения казней, костров. «Здесь не может произойти ничего подобного», – сказала она тогда Эльзевиру. Но сейчас, слушая Салливейн, она почему-то не удивилась. После разоблачения заговора Дома Редейонов ее семья жила под сенью виселицы.
– Вы допустите, чтобы меня казнили как язычницу? – тихо произнесла она.
Ей стало плохо, физически плохо.
– А ты и
При этом у нее в горле что-то забулькало. Хелльвир подумала: у нее, возможно, начинается агония и она не понимает, что говорит.
– Неужели женщина, соблюдающая заповеди Бога Света, будет разговаривать со Смертью?
Салливейн произнесла это с издевкой; у Хелльвир возникло впечатление, что она повторяет чужие слова. И она подумала: как часто Салливейн повторяла слова своей бабки, повторяла ее поступки?
– Вы думаете, что люди это стерпят? Многие поклоняются старым богам.
– Но еще больше людей перешли в веру Онестуса, – шептала принцесса. – Старые боги не выдерживают этой схватки. Ты и твои единоверцы – вымирающая раса, травница. Вскоре в этой стране не останется ни одного язычника. И ты будешь первой, кого мы отправим на тот свет за преступления против церкви.
Хелльвир била дрожь. Она будет всего лишь первой. Сестры Ордена Соловья в опасности. Их мирная жизнь скоро закончится. Всем, кто разговаривает с духами и животными, угрожает опасность. А если они начнут казнить язычников, то уже не остановятся. Плотину прорвет, и поток захлестнет Рочидейн. Она, Хелльвир, должна помешать этому.
– Значит, вы готовы на любую подлость, на самый отвратительный шантаж, только бы остаться в живых? – воскликнула она.
Но было поздно. Салливейн не видела ее; лицо принцессы исказилось, глаза остекленели. Хелльвир схватила ее руку, забыв о своей боли, гневе, страхе. Салливейн кашляла и хрипела, слезы катились у нее по щекам, и через несколько мгновений она скончалась. Хелльвир сразу поняла это. Она перестала чувствовать чужую боль. И как будто умерла сама.
В комнате внезапно стало очень тихо и пусто.
Бион мрачно смотрел на Хелльвир.
– Вы вернете ее, – просто сказал он.
Это была не мольба, не просьба, не приказ. Это была простая констатация факта.
Хелльвир ответила не сразу. Она несколько секунд смотрела на умершую, потом убрала руку. Теперь она знала, что это было – та часть натуры Салливейн, которую она чувствовала всякий раз, та, которая была сильнее всего. То, чего не могли изгнать ни страх, ни боль. Это было чувство стыда, сильное и давнее, и еще смирение, покорность. Чего именно стыдилась Салливейн, Хелльвир не знала. Но эта покорность, чувство собственного бессилия, отказ от борьбы потрясли ее. В душе принцессы прочно укоренилась уверенность в том, что она ничего не может изменить в своей жизни.
«Зачем, почему ты совершаешь эти поступки? – мысленно произнесла Хелльвир, обращаясь к мертвому телу. – Кто сказал тебе, что ты обязана так себя вести?» Но она знала. Это было делом рук королевы, это были уроки королевы; это бабка учила Салливейн жестокости, заставляла ее повторять страшные слова. Салливейн лежала, глядя в потолок, и Хелльвир, коснувшись ее щеки, ничего не почувствовала.
– Да, – ответила Хелльвир. – Она умерла нелепой смертью, умерла по собственной вине, но я верну ее. – Она отвела взгляд от тела и обернулась к слуге. – А вы? Вас это устраивает? Вы будете спокойно смотреть, как вешают и жгут невинных людей?
– Да, – просто сказал он. – Конечно, буду, если это нужно для ее безопасности.
– И сколько же она вам заплатила? Что она вам пообещала? Или вы просто запуганы, как мы все?
– Она ничего мне не обещала и не угрожала мне. Когда ее мать умерла, а ее отец… словом, у нее никого не осталось, кроме ее бабки и меня. Я помогал растить ее. У меня нет детей, и они мне не нужны – она мне как дочь.
Больше Бион ничего не сказал. Он подвинул к кровати стул, сел, скрестил свои длинные ноги и уставился на Хелльвир. Его взгляд был стальным, лицо напоминало жестокую каменную маску; Хелльвир поняла, что с этой собачьей преданностью бороться бесполезно, что все ее возражения разобьются о нее, как о стену. Слуга не позволит ей выйти из этой комнаты до тех пор, пока она не воскресит Салливейн. Хелльвир набрала воздуха в легкие и издала долгий, прерывистый вздох, потом села на кровать возле тела. Неожиданно она вспомнила Фарвора и мысленно попросила у него прощения.
Она сунула руку в карман, сжала семена ириса, другой рукой коснулась пальцев Салливейн. Они уже похолодели.
На этот раз в комнате не было двери, ведущей в коридор. Окон тоже не было – только глухие стены и балконные двери. Тюлевая занавеска, приподнятая ветром, застыла над полом, словно оброненная кружевная накидка.
