Позолоченная луна полностью

— Я вот что скажу, Грант: у меня нет и никогда не было никакого желания изгонять из Билтмора гостя. Особенно одного из национальных лидеров по охране природы. Человека, с которым у меня много общих друзей.

В горном воздухе отчетливо повисло но.

— Так что, возможно, по следам сегодняшней беседы нам стоит прийти к согласию в отношении трех вещей.

— И это?

Джордж начал загибать пальцы.

— Первое, что нападение на мистера Берковича — это ужасно. Второе — что преступник должен быть найден.

— Безусловно. А последнее?

— Что, возможно, вызывающая восхищение забота об охране природы, которой вы посвящаете себя, в будущем составит лучшую тему наших бесед.

— Единственная цель всей моей работы, — невозмутимо заметил Грант, — это сохранение всего хорошего. И предоставление возможности процветания всему наилучшему.

Отвернувшись, Кэбот сердито вскочил на свою лошадь.

— И при этом неважно, что — или, вернее, кого — вы истребите по пути. — Он пустил своего жеребца в галоп и остановился подождать остальных только на дальнем краю поля.

Грант прокашлялся, его тон остался невозмутимым и ровным. Лилли представила себе масло, льющееся с кончиков его усов.

— Но, конечно же, я буду следовать всем требованиям нашего любезного и гостеприимного хозяина.

Никто не проронил больше ни слова. А Джордж, как заметила Лилли, вперил сердитый взгляд в Синие горы впереди.

Лилли была рада, когда железные подковы коней зацокали по кирпичам — это скрывало напряженное молчание, в котором они доехали до самого парадного входа в дом.

Конюх, Марко Бергамини, потянулся к поводьям лошадей. Она не хотела смотреть ему в глаза, но, спешившись, оказалась с ним прямо лицом к лицу.

Его глаза горели. Буквально взрывались.

Как будто, подумала она, какая-то ярость лишала его покоя. И как будто эта ярость была направлена на нее.

Принимая у нее поводья, он сделал шаг влево от лошади, поближе к Лилли.

— Вы, — сказал он так тихо, что никто больше не мог расслышать, — вы из Нового Орлеана.

Ей стало трудно дышать. Значит, ее воспоминания в тот день, когда Джордж нанял Бергамини, были правдой. Этот итальянец и его маленький брат были частью той ночи факелов и смерти. И, как ни невероятно, находились под самым ее окном.

Значит, этот итальянец мог знать, кто она. И что мог организовать ее отец.

И мог скоро начать мстить.

Тогда, возможно, ей придется принять вызов.

Сол только потянулся за скребницей, и тут она вошла и скользнула к нему с какой-то своей тайной, манящей целью. Бросив скребницу, он схватил ветошь и стал втирать масло в потрескавшуюся кожу старого седла. Втирать изо всех сил.

Сол и представить не мог, что нужно от него дочери Мориса Бартелеми, зачем она явилась сюда совсем одна. И точно так же он не имел представления, узнала ли она в нем одного из тех сицилийцев, которых обвинили в убийстве Хеннесси, и одного из тех, кто убежал из тюрьмы в ночь линчевания и беспорядков. Он проследил за ее взглядом.

Лилли лениво озирала седельную, словно в ее распоряжении был весь день, чтобы стоять тут и наблюдать за ним. Как будто она — одна из длинных рук ее отца. Ну, разве что более красивая — и, может, в той же мере смертельная.

С полки, где лежало седельное мыло, она взяла лист бумаги. Он потянулся, чтобы забрать его у нее.

Она приподняла брови.

— Марко, это твоя работа? Этот рисунок здания?

Он помедлил. Сомневаясь, может ли доверять ей. Скорее всего, нет. Но он мог сказать правду хотя бы в этом:

— Да.

— Я узнаю дизайн и пропорции, когда вижу их. — Она рассматривала его, еще выше поднимая брови, как будто он был бродячей кошкой, научившейся рисовать. — Это и в самом деле очень хорошо. Ты много раз это рисовал?

Снова помедлив, он подошел к другой полке, куда складывал остальные рисунки.

Она пролистала их.

— Невероятно. Ты не возражаешь, если я покажу это Джорджу? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Да, он возражал. Но он подумал о Нико, там, в пансионе, забившемся в уголок на кухне, где хозяйка чистит картошку, с личиком, искаженным от беспокойства, терзавшим его целыми днями — и годами. Сол не мог рисковать своим положением здесь, не мог снова потерять Нико.

Ничего не отвечая, он взглянул на нее. Что толку отвечать, если тебя не спрашивают.

Она свернула листы и засунула их под мышку.

— Ну вот. Но что я хотела узнать на самом деле… — Ее голос сорвался и затих. — Это как оно там, на Сицилии. — Но ее тон говорил, что она хочет узнать не только это.

Ее, судя по всему, интересовало не то, о чем она спрашивала. Но он все же представил себе Сицилию, словно снова оказался там — районы Палермо, нависающие на утесах над морем, и те, что спускаются террасами вниз с холмов, виноградники над лазурным заливом.

Продолжая смазывать и натирать седло, не отрывая глаз от его выпуклостей и изгибов, Сол медленно, ожидая подвоха, заговорил:

— Палермо красивее всего на расстоянии. Склоны холмов, виноградники. А внизу синее — ярко-голубое — море. А на горах церкви, мечети, площади. Улицы вьются.