Они тряслись в машине уже третий час. Сначала долго петляли по горной дороге, которую нельзя было назвать серпантином. Попадались участки, где машина даже на холостом ходу продвигалась с большим трудом. Где-то дорогу совсем размыло, где-то ее умышленно взорвали сами же боевики для затруднения передвижения. Виктор и Саломея, не переставая изображать «мужа и жену», сидели в глубине крытого фургона маленького грузовичка. Такого старого, что и не разберешь марку этого чуда техники. В глубине фургона было достаточно темно и не совсем уютно. Скамейки располагались вдоль бортов, и наши путешественники смотрели друг на друга. Рядом с каждым из них сидели по два исламиста в камуфляжах и с автоматами Калашникова «Табук» иракского производства.
Виктор и Саломея почти не заметили, как машина, не останавливаясь, проскочила две таможни, одну за другой. Девушка только вопросительно посмотрела на журналиста. Тот поднял глаза и провел по щетине на щеках ладонями, будто хотел сказать: «Слава Аллаху». Ему прекрасно удавалась эта роль — вслед за ним движение повторили все сидящие здесь мужчины и хором произнесли свое: «Алла у акбар».
Грузовичок теперь быстро мчался по аккуратной дороге сирийского городка Кассаб.
«Будто здесь и не было войны, — подумал Виктор, глядя на то и дело появляющиеся среди деревьев красивые постройки восточной архитектуры. — Не был бы я сейчас мусульманином, снял бы эти тряпки и пошел бы куда-нибудь шастать», — мечталось ему.
Хотя, конечно, никуда бы он не пошел. В эту поездку он даже не взял с собой свой верный «Никон». Впервые без эксклюзива, как без рук.
Виктор посмотрел на свой «Улисс Нардин» с золотым циферблатом. Сразу всплыл в памяти Ирак десятилетней давности…
Тогда в самом центре Багдада располагался поражающий воображение ковровый базар, где прямо на берегу Тигра торговцы приводили свой товар в порядок — стирали, латали, подкрашивали ковры всех размеров и видов. Здесь можно было увидеть потрясающие, изумительной красоты узоры мастеров ткацкого дела на любой вкус — персидские, арабские, турецкие… Не синтетика, не жалкие подделки китайских кустарей, созданные где-нибудь в подвале жуликоватого предпринимателя-хапуги, а чистая шерсть. Та самая, за которую исстари велись настоящие войны нуворишей, жаждущих изысков и зависти окружающих.
Там же находился удивительный блошиный рынок, где можно было купить абсолютно все.
Вместе с товарищем по работе, оператором Егором Бенкендорфом, Виктор снимал эксклюзив для одного из центральных украинских телеканалов и очень любил в свободное от работы время гулять именно по блошиному рынку. Ему нравились многоголосие торговцев, разноязычие покупателей, многонациональная толпа гостей иракской столицы, да и просто колоритные местные жители. Вот молодой и толстый Али Акам, торгующий вездесущей шавермой. Но именно у него она самая вкусная — он так об этом и говорит. А вот Лейла — пожилая, истощенная табаком и желчью, больше похожая на американского индейца, чем на женщину, продавщица благовоний. Откуда она их берет — никто не знает, но трогать ее боится даже базарная полиция. Говорят, у нее черный глаз и обижать ее не стоит.
Хочешь упряжь для своего ишака? Твоей жене нужна новая паранджа или хиджаб? А как насчет средства для мужской потенции, изготовленного из желудка верблюда? Отдадут недорого! Клянусь Аллахом, тут есть все! Даже то, чего и быть не может…
А вот небольшой оркестр, играющий макам[29]. В его музыке угадываются ассирийские, египетские и, похоже, османские нотки. И сколько инструментов! Здесь уд и канун, рика и сантур, дарбука и джозе и даже наккара. И все это — струнное, щипковое, ударное и духовое — создает непередаваемую гармонию настоящей восточной музыки. Как тут не вспомнить сказки «Тысячи и одной ночи»! И повсюду, повсюду, повсюду, конечно, запах пряностей.
— Уважаемый, поделись хлебом!
Негромкий жалобный голос, говоривший на ломаном английском, заставил Виктора оглянуться. Перед ним стоял калека на костылях. Его тощие ноги были истерзаны язвами и изогнуты в дугу. Лицо серое, в глазах удручающий блеск. Нет, так не может выглядеть здоровый человек. Это тебе не наглый попрошайка у Владимирского собора в Киеве, с которым наперегонки не бегай. Просто несчастный больной житель древней столицы.
Лавров как раз только что купил лепешку.
— Возьми! На здоровье. — Журналист протянул свежую выпечку нищему.
— Да благословит тебя Аллах, — радостно ответил калека.
И тут же принялся уплетать дар европейца за обе щеки. Сердце Виктора сжалось. Подумав еще пару минут, он достал припрятанные в брючном ремне пять долларов. На тот момент для Багдада это были огромные деньги.
— Купи себе что-нибудь, — предложил он нищему.
Какое-то время тот отнекивался — не хотел брать, а затем все-таки сдался.
Уже уходя с рынка, Лавров опять повстречал этого несчастного на костылях. Калека двигался навстречу журналисту с широкой улыбкой. В руках его были часы, которые он без всякого сожаления протянул доброму европейцу.
— Золотые? — удивился Виктор. — Нет, не возьму.
