Лавров посмотрел на свои наручные часы с запиликавшим будильником, так досаждавшим ему когда-то в келье монастыря Святого Иоанна Русского. Виктор поерзал в седле, устраиваясь так, чтобы поменьше ныла затекшая поясница. Неудержимый зевок разорвал рот в буквальном смысле, а пересохшие губы потрескались с ощутимой болью. Зато эта боль взбодрила его на какое-то время. Однако к полудню сознание снова поплыло, загипнотизированное слепящим солнцем, колыбельным покачиванием, унылым пейзажем, тенями верблюдов под ногами.
Вода поднимается из земли Сирии. Набухли ею вены пустыни. Холодный поток горячее сердце превращает в кипяток. По песчаной глади ходят босые пророки, поджигают автозаправки, курят травку и предсказывают новый всемирный потоп…
«Фу, какая дурь в голову лезет», — подумал Лавров и осмотрелся. Незаметно наступил вечер, и колонна верблюдов, шагавших по двое, окончательно рассыпалась, а пейзаж неуловимо изменился. Лавров догнал Али и поинтересовался:
— Мы дошли?
— Нет! Но зыбучие пески кончились.
— Что ж, слава Богу!
— Виктор, ты понимаешь, что мы испытывали Всевышнего?
— Понимаю! — Лавров перестал понукать своего верблюда, и тот отстал от дромадера аль-Хариша. — Мы справились…
— Волею Аллаха, — заверил его бедуин, оглянувшись назад.
— Когда появятся колодцы? — решился еще на один вопрос Лавров.
— Волею Аллаха, в полночь.
— Али! — вмешался в их диалог палестинец на ближайшем верблюде.
Аль-Хариш и Лавров посмотрели на молодого парня, а тот указал им хлыстом в сторону верблюда без всадника: «Фаррадж!»
— Что с ним случилось? — спросил Виктор, снова нагнав Али.
— Бог знает, — ответил тот.
— Можно остановиться, — предложил Лавров.
— Зачем? — Аль-Хариш взглянул на собеседника и пояснил: — Вот-вот стемнеет, мы его не найдем.
Виктор посмотрел на осиротевшего верблюда с чембуром, волочившимся по земле.
— Надо вернуться, — твердо заявил он.
— Зачем? Чтобы еще кто-нибудь провалился? — спросил предводитель каравана. — Солнце уже садится! Пойми, ради бога, мы не можем возвращаться, люди и верблюды падают с ног от усталости!
— Я могу! — Лавров потянул за чембур и остановил своего верблюда. — Присмотрите за девушкой.
С этими словами Виктор развернул недовольно заревевшего дромадера. Али тоже развернул своего, перегнал Лаврова и преградил ему путь.
— Вернешься — погибнешь, как уже, считай, погиб Фаррадж.
Но тяжелее всего переживать потерю человека, который не умер.
— Уйди с дороги! — потребовал Виктор.
— Час Фарраджа пробил, европеец, — вмешался в их перепалку молодой палестинец, — все предначертано!
— Это чепуха! — возразил палестинцу Лавров и подстегнул своего верблюда. — Подготовка и дисциплина делают нас хозяевами судьбы.
— А ну вернись! — закричал аль-Хариш, опять его догнав. — Так ты не попадешь в Кунейтру!
— Я попаду в Кунейтру! Это предначертано! — Лавров постучал пальцем по своей голове. — Здесь!
Он несколько раз огрел дромадера по ляжкам и отправился назад, в зыбучие пески, всматриваясь в наступающих сумерках в дорожку следов, оставленных прошедшими здесь ранее верблюдами.
— Украинец! Украинец! — надрывался ему вслед аль-Хариш.
Лавров больше не откликался. Бедуин со злостью сорвал с головы куфию и хлестнул этим платком своего верблюда, подгоняя его, чтобы занять ведущее место в караване.
Последние лучи заходящего солнца и взошедшая почти полная луна позволяли двигаться по дорожке следов достаточно бодрым шагом. Впрочем, недовольный дромадер делал это, лишь уступая усиленным понуканиям седока. Измученному животному, похоже, хотелось вернуться в состояние амебы. Плавать в водах древнего мирового океана, быть маленьким, не привлекать внимания хищников, не жевать верблюжьи колючки, не слушать людей в стойбищах, забыть про стадо, самок, колодцы, погрузиться в хаос…
Фаррадж, тридцатилетний палестинец, свалился со своего верблюда часа три назад. Потому что уснул. Он хотел нагнать отклонившееся от каравана животное и провалился в зыбучий песок. Палестинец попытался привлечь внимание последних всадников каравана криком, но ветер относил вопли несчастного обратно в пустыню. Долго бился мужчина, как птица в силках, наконец, обессилев, лег грудью на жухлую траву и затих.
— Фаррадж! Фаррадж! — донесся до него крик откуда-то сверху.
Палестинец поднял голову навстречу лучу мощного фонаря, попытался отозваться, но пересохшая глотка издала лишь сиплый стон. Лавров спешился, чтобы подойти поближе, но верблюд заупрямился и лег. Виктор снял с него седло, забрал вонючую шерстяную попону и пополз к увязшему в песке человеку, как ползут по тонкому льду к проруби с утопающим.
Спасатель бросил палестинцу подпругу, чтобы тот уцепился за нее. Фаррадж схватил брезентовый ремень, попробовал подтянуться, но тщетно. Пустыня накрепко удерживала жертву и не собиралась выпускать ее на свободу. Виктор тянул изо всех сил, но его ноги тоже проваливались. Так они «перетягивали канат» какое-то время, пока пальцы палестинца не отказали. Он, погрузившись уже по грудь, заплакал.
