По левую руку от него, еще дальше Иродиады, но чуть ниже по уровню, восседали братья Антипы, приехавшие в Тиберию, кто с женами, кто с любовницами. Все были в сборе. А рядом с матерью сидела Саломея, точная копия Иродиады, только более молодая и прекрасная. Конечно, Римский театр Тиберии, пусть и немаленький, но все же не Колизей, однако сегодня девушка чувствовала себя как дома. Атмосфера праздника, яркие эмоции, восторг публики… И опять она — в ложе для сильных мира сего, и снова там, внизу, на сцене — действо, и вновь… Эти похотливые взгляды самцов, брошенные на нее как бы невзначай, украдкой. Да, гордая осанка, умопомрачительная шея, маленькие изящные ушки, открытые нездешней модной прической, блеск глаз Саломеи… Присутствующие мужчины прямо-таки пожирали ее глазами. Каждый мечтал отхватить свой ломтик пирога хотя бы взглядом.
«Старая верблюжатина! — с насмешкой думала юная красавица. — Уже и зубов нет, а все туда же!» И правда, все приближенные Антипы, вплоть до братьев, имели положение, заслуги, а их возраст, сорок-пятьдесят лет, казался Саломее стариковским. Нет, она отнюдь не брезговала, просто ей хотелось кого-то помоложе и в ее статусе.
Тем временем на сцене продолжалось действо. Там расхаживали странные люди в широких одеждах, на них были изображены диковинные звери и надписи огромными золотистыми буквами, которые никто не мог прочесть. Артисты с непомерно узкими глазами и лицами, выкрашенными в пугающий белый цвет, языком жестов под странную музыку демонстрировали зрителям свой природный дар лицедейства. Что они хотели этим сказать?
Саломея вдруг почувствовала на себе взгляд, который пронзил ее, будто копьем, сверху вниз, и повернула голову туда, откуда он мог исходить. На нее смотрел молодой мужчина, и глаза его не могли лгать. Или могли, но только не сегодня. Филиппу Второму, брату Антипы, тетрарху Итуреи, Батанеи, Трахонитской области и Аврана, самому молодому из сыновей Ирода Великого, было всего двадцать пять лет. Его молодость, красота и сила влекли… куда? Спросите у молодой женщины, куда ее несет, когда она теряет голову…
Тем временем азиатские мимы на сцене продолжали свой безмолвный рассказ под волшебную музыку.
Как удивительно, но язык полного безмолвия — жесты — был понятен всем, кто присутствовал на трибунах. Каждое движение, будто слово, оголяло нерв народа. На трибунах недовольно заворчали, будто соглашаясь с увиденным, поняв каждое «слово» удивительных артистов из-за моря. Увлеченные спектаклем, сидевшие в царской ложе не заметили, как Саломея и Филипп, обменявшись взглядами, удалились. Никто не заметил, кроме Иродиады…
Ирод Антипа побагровел, играя желваками. Народное недовольство оказалось правдой. Все знали, что он женат на собственной племяннице. И весь этот шум внизу, и косые взгляды в сторону царской ложи для привилегированных ничего хорошего не сулили. Этих актеров надо немедленно схватить и казнить!
— За что? — спросила Иродиада мужа.
Антипа и не заметил, как проговорил последние слова вслух.
— Ну… Они слишком много знают и говорят об этом, — замялся правитель.
— Но они ни слова не сказали! — засмеялась Иродиада. — К тому же они иноземцы. Чего ты от них хочешь?
Антипа успокоился так же быстро, как и завелся. Действительно, что это с ним? Откуда иноземцам известно, кто кому муж или жена? Они и языка-то почти не знают. Если бы один из его рабов не знал персидский язык, они бы и о выступлении не договорились. И народ не возмущается, а радуется такому зрелищу, благодарит своего повелителя, а значит, будет работать в два, а то и в три раза усерднее.
