Возглас удивления вырвался у всех римлян одновременно. Перед ними стоял, спокойно глядя на них, сын Ирода Великого, правитель и брат правителя Ирода Антипы. Все, кто прижимал Филиппа к стенке, в ужасе отшатнулись и согнулись в глубоком поклоне. И только трибун Сириус стоял пораженный, даже забыв, что следует поклониться.
— Откуда вы здесь, повелитель? В поздний час и без охраны…
— Ты же знаешь, Сириус, я могу обойтись и без охраны, — с иронией ответил Филипп, глядя на тех двух римлян, что первыми напали на него. Они только начали приходить в себя.
— Но… мы могли вас убить! — озадаченно произнес Сириус.
— Не убили бы, если б я сам этого не захотел. Или ты забыл, как поступают императоры? Поданный может убить повелителя, когда тот прикажет ему.
— О нет, повелитель. Не забыл, — ответил Сириус, потупив взор. — Мы просто ловим всех, кто ищет встречи с проклятыми христианами и их вождем Иоанном, которого они называют Крестителем, и… Мы несем службу…
— А мы проверяем, как вы несете службу! — нашелся Филипп. — Это секретный приказ моего брата, императора Ирода Антипы. Надеюсь, ты понимаешь, что наша миссия не подлежит разглашению?
— Конечно-конечно, — пробормотал Сириус.
— Я всегда знал, что ты умен, — снисходительно похвалил римлянина молодой правитель, и Саломея, поняв, что больше им ничего не грозит, бросилась к будущему мужу на грудь.
— Пойдем, милая, — обратился к девушке Филипп, погладив ее по голове.
— Может быть, дать вам охрану? — предложил Сириус.
— Эту? — с насмешкой спросил Филипп, кивнув на патруль, имевший жалкий вид. Двое римлян все еще не могли прийти в себя после удара. — Занимайтесь своим делом, — спокойно сказал Филипп и, ведя Саломею за руку, скрылся в соседнем переулке.
Это было как в сказке, которую в детстве рассказывала старуха-рабыня Руфа. «…И явился человек в шкуре верблюда, и люди слушали его, не в силах заткнуть уши. Но речь его была праведной и чистой, как воды горной реки, а глаза его были яснее звезд, а сердце его было жарче солнца…»
Странник неопределенного возраста в тунике из верблюжьей шерсти, подпоясанной кожаным ремнем, стоял посреди старого хлева на южной окраине Тиберии и вещал:
— Порожденья ехиднины, кто внушил вам бежать от будущего гнева?
Человек, пришедший из пустыни, постился самым удивительным, неподвластным здравому рассудку образом: всю свою молодость он питался только медом диких пчел и акридами.
Лицо его было овеяно горячими ветрами бескрайних просторов. Спутанные волосы порыжели от солнца, а веки воспалились от песчинок, то и дело попадавших в глаза. Но была в нем особая сила — дар убеждения, или дар внушения, или какая-то магия свыше, и все, кто внимал его речам, — ремесленники или скотоводы, торговцы или нищие, праздные или занятые, — молчали, пораженные, углубившись в свои мысли. Каждый задавал самому себе те вопросы, которые ему были ближе. Гончар — сколько лет мне еще работать, пока не умру? Погонщик верблюдов — почему этот скиталец еще не погиб в пустыне? Продавец с базара — скольких же я обманул в своей жизни? Нищий — разве может измениться жизнь, если ты родился бедным?
Даже Филипп, сын Ирода Великого, бывший на проповеди инкогнито, жадно ловил каждое слово Иоанна Крестителя, и все его сознание вопреки воле могучего предка было подчинено этому бродяге из пустыни. Да, тетрарх Итуреи и Батанеи считал его своим учителем. Это была уже не первая проповедь Йоханана бен Зехарья, человека, совершающего ритуальное очищение водой, и Филипп втайне от всех уже был крещен водами Генисаретского озера в прошлый приход Крестителя. Сегодня молодой правитель привел к учителю свою возлюбленную.
Саломея же думала о своем. О чем именно, было известно ей одной. Ее тоже очаровал этот «старец» (знала бы она, что ему всего тридцать два года!), и его слова заставили девушку посмотреть на мир другими глазами. Мир, погрязший во лжи и пороке, не может быть праведным. Но кто знает точно, каким он должен быть?
Однако все ее хрупкие размышления о несовершенстве мироздания разбились, как чаша из тонкого стекла, как только разговор зашел о ее матери.
— Грех прелюбодеяния среди нас, братья! Царь Антипа, старый греховодник, взял на содержание свою племянницу. Разве это угодно Господу нашему, братья? Разве мы не помним, что стало с Содомом и Гоморрой, где процветал разврат?
Три десятка прихожан недовольно загалдели, одобряя возмущение Иоанна.
— Разве мы псы, которым все равно, кто брат их, а кто сестра? Не могут иудеи жить как нелюди, ибо это жизнь во грехе, за который любого из нас постигнет кара небесная.
— То есть ты противопоставляешь выбор женщины выбору мужчины? — вдруг нарушила монолог Крестителя Саломея. — Я не могу жить с тем, кого люблю?
Это было так неожиданно, что Филиппа бросило в дрожь.
— Ты что, с ума сошла? — прошипел он. — Молчи!
— Н-е-ет! Это ты подожди. — Саломея выдернула свою маленькую ручку из руки Филиппа. — Ты тоже так считаешь?
Прихожане, а с ними и проповедник Иоанн, онемели от неожиданности; Саломея же сердилась все больше.
