Она долго смотрела ему вслед. Как он не понимает? Девчонки существа молодые, юность у них войной прервана, ну пусть нарвали брюкву, ну пусть покрутят пластинку полчасика после отбоя. Да зато… А что «зато»? А может быть, он прав? И здесь опять что-то «не то»?
Вышла на берег. Наконец-то небо освободилось от туч. «Не смотрите на меня, звезды, я что-то сегодня „не то“ и „не туда“».
Какая ночь! «Именно такая, не запятнанная туманами, не издерганная капризными рывками ветра, как самый задушевный друг вызывает на откровенность… И если вы хотите сблизиться с человеком, понять его, то делайте это только в такую ночь. Поверьте мне, что это так, я прошла сквозь это, — запишет она часом позднее. — Дружба, завязанная под звездами, будет навсегда освящена их нежным светом… Такие ночи неповторимы! Это сейчас вот они обесценились… А были дни…»
«Подожди, — прервет она сейчас этот поток воспоминаний, — оцени, что сказал инструктор и где оступилась ты. Володя однажды придумал изречение: „Лектор может знать на одну лекцию больше студента, но командир должен знать их на тысячу больше“».
Да, были дни… Где-то далеко вспыхивает ракета и рассыпается световыми брызгами по заливу. «Это сентябрьское небо, расцвеченное миллиардами ярких блесток, обладает волшебной силой будить воспоминания. Первое, что выплывает перед глазами, — Эльбрус. Ты всегда напоминал мне об Эльбрусе — в разговорах, в письмах и просто на фотокарточках. Теперь и я память о нем ношу в сердце. Но ты-то где сейчас? А? Никто не знает о тебе ничего, и что всего печальней — не знаю я».
И снова налетел ветер. Жадно подставила ему навстречу лицо: «Здоров, штормяга! Так и в партизанские ночки согреешь? Буду привыкать… Да, напартизанили вы, Сильвочка…»
Инструктор сидел на крыльце.
— Сергей Дмитриевич, молодой лектор может знать на одну лекцию больше студента, но самый молодой командир должен знать их на тысячу больше, так?
— Логично, — он медленно произнес: — И еще. Вспомните, о чем я вас предупреждал у ворот «Голубой дачи».
— Прогулки — в пределах видимости, монологи — в пределах… Сергей Дмитриевич, виновата.
— Люди от нас уходят на очень трудную работу, — невесело сказал инструктор. — Возможны всякие неожиданности, промахи. Лишние очевидцы подготовки нежелательны, Сильвия Семеновна. Вне занятий у разведчиков есть свои комнаты.
Она уже поднималась по лестнице, когда инструктор окликнул ее:
— Простите… Вы просили меня созвониться с вашей матерью и узнать о письмах. Так вот, для вас письмо от Володи. Оно ждет вас на Кронверкской.
— Как же ты мог отпустить его одного? — председатель ревтрибунала выходил из себя. — Куда он вообще собирался?
Каргопольский комиссар продовольствия запинался:
— Не понравился я ему, Антоныч. Не понравился — и вся недолга. Глаза утром продрал, а его уже и след простыл.
— Я тебе дам — след простыл, — председатель схватился за голову. — Большевиков у нас по пальцам пересчитать, а тут такого человека смертельному риску подвергаем. Слушай, комиссар, я тебя под трибунал отдам, если ты мне Воскова проморгаешь. Вот те крест, то есть вот те слово, под трибунал пойдешь!
Уездкомпрод нашел Воскова к исходу вторых суток на маленькой станции за восемьдесят верст от Каргополя. Восков сидел прямо на полу в зале ожидания, а вокруг него расположились мужики с мешками и котомками.
Завидев уездкомпрода, Восков поманил его рукой:
— Подсаживайся и скажи товарищам крестьянам, какая в Каргополе обстановка?
Послушал, как говорит его представитель в уезде, потом, когда они шли к поезду, заметил:
— А ты на людях толковее. Тебе, как дитяти, плохо в темноте оставаться. Ну, что было — то сплыло. Будем бороться.
Верный своим привычкам, он привез с собой в уездный центр целый отряд молодежи.
— Дай ребятам оружие, председатель, — сказал он в трибунале. — Пусть они пошукают белых офицеров. Комсомол хотят на местах завести — надо же им себя проявить.
И сам отправился вместе с ними в опасный рейд. Вечером его остановили в маленьком переулке.
— Вели, кто с тобой, отойти.
— Говорите, — коротко предложил он.
— Уезжай, Восков, отседова до съезда. И на съезде тебя провалим, и гражданскую войну неча в Каргополе заводить.
Он хрипло засмеялся, рукой нащупал холодную сталь нагана.
— Слушай ты, белый гад. Каргопольщины крестьяне вам не выдадут. Это наше окончательное слово! Крестьянское, рабочее и большевистское.
Каргопольским кулакам и белым офицерам, которых укрывали в купеческих и поповских семьях, удалось протащить на Пятый Чрезвычайный уездный съезд много своих ставленников. Уездная контрреволюция рассчитывала с помощью эсеров и меньшевиков сбить с толку каргопольское крестьянство, вырвать его из-под большевистского влияния. Один за другим на трибуну выпускались торгаши, богатеи, спекулянты.
— Вам наши хлебные запасы для городских барынек нужны! — вопил один. — Не обведете!
