— Уж твои амбары рукой не обведешь, — посмеялся Восков. — Видали вы такого сеятеля? Хоть одно зерно ты бросил в землю? Вот то-то и оно. Верно, что мы стоим за сдачу хлебных излишков центральным органам. Да кто же в этих органах — Керенские, что ли? Для кого мы излишки собирать хотим? Для детей голытьбы, для малоземельных крестьян, для рабочего, который вам серпы и бороны кует. И мы говорим вслед за Лениным прямо и четко: кто не сдает излишков хлеба государству, тот помогает Колчаку, тот изменник и предатель рабочих и крестьян.
Одни зааплодировали, другие зашикали.
— Все обещаете, — раздался голос в зале. — А французские да аглицкие генералы объявили давеча из Архангельска: как придем, мол, на третий день все будете с лихвой получать хлеб, сахар и мануфактуру.
Восков изобразил глубокое удивление:
— Ай да факиры! Что же они своих-то рабочих ни на первый, ни на третий, ни на сотый день досыта накормить не могут?
И снова по залу прокатился гул голосов.
Терпеливо разъяснял. Закончил уверенно, приподнято:
— Советская власть пускает добрые корни в Каргопольщине. Предлагаю зачитать большевистскую резолюцию.
Слушали молча, взвешивали каждое слово.
Председатель не успел сориентироваться — лес рук взметнулся вверх. Эсеры закричали, что у них есть поправки. Но поправки мало что изменили. Съезд высказался за верность Советам, за отпор интервенции.
— Большевики рады вашему доверию, — попрощался Восков с каргопольцами. — Спасибо. Приезжайте к нам в Питер, в Смольный, в Петрокоммуну, в наши рабочие клубы, в наш рабоче-крестьянский Зимний дворец. Посмотрите, как действуют питерские пролетарии.
— В Зимний и в лаптях пущают? — съязвили только что потерпевшие поражение.
— В лаптях, — подтвердил он серьезно и вдруг загорелся: — А что? Мы лапотную конференцию в царских чертогах проведем. Прекрасная мысль!
В Петрограде его ждали Луначарский, Бадаев, Зоф, заставили рассказывать.
— Мы уже читали резолюцию. Чем ты убедил съезд?
— Это была крепкая драчка! — ответил он. — Я все говорил, как оно есть, и немножко, как оно будет. — Взмолился: — Товарищи, я в детский приют на часок заеду. Потом продолжим…
— Папа, — спросил его Витя. — А ты будешь с нами жить?
— Кончим войну с белыми, сынку, и сразу заживем своей семьей.
Даня задал вопрос посерьезнее:
— Ты что делаешь на работе? Стреляешь?
— Да вот что-то давно не стрелял… Гостей принимать буду.
Восков энергично развернул подготовку к съезду комитетов бедноты Северной области. И снова зашевелились враги.
— Вот увидите… Это будет провал… В деревнях голод, недоверие… И в этот момент — съезд?
— В хорошие времена заседать просто, — бушевал Семен. — А вот когда стране тяжело, мы должны услышать, чего хотят и чего ждут от нас бедняки самых голодных губерний.
Тогда тайные пособники кулачества попытались свести значение съезда на нет другим путем. Воскову уже были знакомы их уловки.
— Провести съезд где-то на задворках? Не выйдет. Мы отдадим комбедам лучшие площади и лучшие залы Петрограда.
— Вы еще их в Зимний впустите, — бесились противники съезда. — Они паркет на дрова разберут, а полотна на портки пустят.
Он вспомнил свое давнее обещание и снова загорелся.
— Ну, непременно! Непременно впустим эту массу в Зимний. Они заслужили право заседать в царских чертогах.
Луначарский, улыбаясь, сказал Воскову:
— Не переборщил, Семен Петрович? Музейные работники уже беспокоятся… Коллекции есть коллекции.
— А вы бы решились на этот шаг, Анатолий Васильевич?
Озорно блеснув глазами, Луначарский ответил:
— Лично я бы решился.
— Вот и я решился, — сказал Семен. — Всю жизнь я проработал с бедняками. Знаю, они оценят наше доверие. В сохранности музейных сокровищ уверен.
Двадцать тысяч своих посланцев прислали комбеды в Красный Питер. В приглашениях, врученных им, многозначительные слова: «Зимний дворец, вход с площади тов. Урицкого, 1-й подъезд (бывший ее величества)». И они, люди в заплатанных зипунах и в рваных шинелях, регистрируются в дворцовых залах, получают места в гостинице, получают талоны «на обед, ужин, чай и три четверти фунта хлеба в день». И в удивлении ходят, ходят вдоль полотен прославленных мастеров кисти, вдоль витрин с драгоценностями самого большого грабительского дома России — дома Романовых.
— Где же вы думаете открыть съезд, товарищи? — спросил приехавший из Москвы Свердлов. — Насколько я помню, в Петрограде зала на двадцать тысяч мест нет. Что думает по этому вопросу председатель оргбюро?
— Бюро знает такой зал, Яков Михайлович, — ответил Восков. — Все двадцать тысяч отлично разместятся на площади перед Зимним дворцом.
