Позже полностью

– Я уже собиралась тебе звонить. – Она обернулась ко мне и уставилась на дыру у меня на коленке. – Господи, это же новые джинсы!

– Извини, – сказал я. – Может быть, ты их зашьешь.

– У меня много полезных навыков, но умение шить в их число точно не входит. Отнесу их в химчистку, попрошу миссис Абельсон что-нибудь с ними сделать. Что ты ел на обед?

– Гамбургер. С салатом и помидором.

– Ты не врешь?

– Я всегда говорю только правду, – ответил я – и, разумеется, тут же вспомнил о Террьо и невольно поежился.

– Покажи свою руку. Подойди ближе, чтобы я лучше видела. – Я подошел и показал маме свой боевой шрам. – Пластырь не нужен. Но обязательно промой ссадину и намажь «Неоспорином».

– А потом можно мне посмотреть телевизор?

– Пока нельзя. В доме нет электричества. Думаешь, почему я читаю, сидя у окна, а не за столом у себя в кабинете?

– О, так вот почему лифт не работает.

– Я поражен вашей дедукцией, Холмс. – Это была одна из маминых литературных шуток. Одна из многих десятков. Если не сотен. – Причем только в нашем доме. Мистер Провенса говорит, что перегорели все пробки. Какой-то резкий скачок напряжения. Он говорит, что никогда в жизни не видел ничего подобного. Он уже вызвал ремонтную бригаду и надеется, что до вечера все починят, но мне что-то подсказывает, что с наступлением темноты нам придется сидеть при свечах и фонариках.

Террьо, подумал я. Но конечно, это был не Террьо, а та тварь, мертвосвет, вселившаяся в Террьо. Это она расколотила светильники на первом этаже, открыла почтовые ящики, а вдобавок еще и сожгла пробки во всем нашем доме.

Я пошел в ванную за «Неоспорином». В ванной было темно, и я по привычке хлопнул по выключателю, чтобы зажечь свет. Привычка – штука такая. Неискоренимая. Я вернулся в гостиную, сел на диван и принялся намазывать ссадину склизким гелем с антибиотиком, глядя в пустой экран телевизора и гадая, сколько может быть предохранителей в доме размером с наш и сколько нужно энергии, чтобы сжечь их все.

Мне надо было лишь свистнуть, чтобы позвать эту тварь. И если я ее позову, придет ли она к мальчишке по имени Джейми Конклин? Не слишком ли непомерная власть для ребенка, который еще три года не сможет получить водительские права?

– Мам?

– Что?

– Я уже достаточно взрослый, чтобы встречаться с девушкой?

– Нет, милый, – отозвалась она, не отрываясь от рукописи.

– А когда будет можно?

– Я считаю, лет в двадцать пять.

Она рассмеялась, и я рассмеялся вместе с ней. Может быть, подумал я, когда мне исполнится двадцать пять, я позову Террьо и велю принести мне стакан воды. Хотя, наверное, лучше не надо. Все, что оно принесет, может быть ядовито. Может быть – просто так, по приколу, – я велю ему встать на голову, сделать шпагат или пройтись по потолку. Или, может быть, я его отпущу. Скажу: катись-ка ты, приятель. Конечно, для этого не обязательно дожидаться, когда мне исполнится двадцать пять. Я мог отпустить его в любое время. Но не хотел. Пусть теперь он побудет моим пленником. Этот жуткий и темный потусторонний свет, низведенный до положения светлячка, заключенного в банку. Посмотрим, как ему это понравится.

Электричество включилось в десять часов вечера, и в мире вновь воцарился порядок.

В воскресенье мама предложила навестить профессора Беркетта, узнать, как он себя чувствует, и забрать форму для запеканки.

– Можно принести ему круассанов из «Хаберса».

Я ответил, что это отличная идея. Мама позвонила профессору, и он сказал, что будет рад нас видеть. Мы дошли до кондитерской, а потом поймали такси. Обычное уличное такси, не «Убер». Мама принципиально не ездила на «Убере». Она говорила, что это ни разу не Нью-Йорк. Простое такси – вот Нью-Йорк.

Наверное, чудесное исцеление случается и в преклонном возрасте тоже, потому что профессор Беркетт опирался лишь на одну трость и передвигался довольно бодро. Не так бодро, чтобы пробежать Нью-Йоркский марафон (при условии, что ему это надо), но он обнял маму в прихожей, и я не боялся, что он упадет, когда мы с ним пожимали друг другу руки. Он испытующе посмотрел на меня, я еле заметно кивнул, и он улыбнулся. Мы друг друга поняли.

Мама тут же принялась хлопотать с угощением: выложила круассаны на блюдо, расставила на столе масло и джем в крошечных порционных упаковках. Мы ели в кухне, озаренной солнечным светом ясного позднего утра. Получился вполне милый завтрак. Когда мы все съели, мама переложила оставшуюся запеканку (запеканки осталось много; видимо, старики едят мало) в пластиковый контейнер, вымыла форму и поставила ее сушиться. Потом извинилась и пошла в туалет.

Едва она вышла из кухни, профессор Беркетт перегнулся через стол.

– Что случилось?

– Вчера я вышел из лифта, и он дожидался меня в холле. Я вообще ни о чем не задумывался, просто рванулся к нему и схватил.

– Он был там? Этот Террьо? Ты его видел? Ты его ощущал? – Профессор по-прежнему думал, что все, о чем я сейчас говорил, происходило лишь у меня в голове. Это было понятно по его лицу, и я его в общем-то не виню.