Томас открыл иностранное издание, потер глаза, строчки на английском запрыгали вокруг словно кролики.
Он должен быть там с 2 по 12 сентября, Анника может попытаться помешать ему.
Он раздраженно перевернул лист, попробовал прочитать следующую статью.
– Я боюсь.
Томас поднял глаза от газеты, увидел сына, стоявшего в дверном проеме. Одеяло и игрушечный мишка в руках, палец во рту.
Страшное уныние охватило его.
– Послушай, сынок, – сказал он, – ты должен пойти и лечь спать. Мы же говорили об этом.
– Но я немного боюсь.
Томас какое-то мгновение боролся с усталостью и наконец сдался:
– Я уже трижды укладывал тебя, Калле. Теперь ты должен вернуться в свою постель. Вот так, отправляйся сейчас.
Он демонстративно уткнулся в газету.
– Я хочу к маме. Где мама?
– Калле, – сказал Томас, не поднимая глаз на него. – Прекрати сейчас же! Мы смотрели под кроватью несколько раз, там никого нет. Иди и ложись.
Мальчик удалился, темнота сомкнулась за ним, стоило ему переступить порог.
Томас наклонился к столу, уткнулся лбом в ладони, прислушался. Тишина. Ни звука не долетало ни из чрева квартиры, ни со стороны лестничной площадки. Их жилищно-строительная фирма отключила центральное отопление на лето, и сырость от продолжающегося снаружи дождя, казалось, пробралась в каждый уголок.
Он с раздражением отбросил газету в сторону. Вот что значит жить в многоквартирном доме. Ни о чем нельзя даже заикнуться, какой-то бюрократишка сидел и решал, замерзать ему или нет. Будь у них, по крайней мере, кооперативная квартира, он мог бы войти в правление и хоть как-то влиять на происходящее, но все было иначе, когда речь шла о социальном жилье.
Он допил коньяк, поднялся, принес бутылку из серванта и налил себе еще.
Подумать только, как можно устать с детьми.
Он снова сел за стол, поднял бокал с ароматной жидкостью, покрутил его в руке.
Пожалуй, из-за этого он не мог работать так много, как следовало бы. Ему не хватало времени и энергии. Не будь у него детей, он, наверное, уже получил бы новое задание Ассоциации муниципалитетов, занимался бы исследованием развития шведских регионов. Они, пожалуй, захотели бы, чтобы он остался, будь у него возможность выкладываться побольше.
Какой-то звук долетел до него из прихожей, он замер, прислушался. Потом резко поднялся, пошел к двери, открыл ее и включил свет.
Калле стоял в самом дальнем углу, дрожал от слез, смотрел на отца широко открытыми и полными упрека глазами. Томас уставился на него, охваченный самыми противоречивыми чувствами.
– Вот как, – сказал он, – ты, значит, здесь?
Подавил нотки раздражения, призвал на помощь все свое терпение. Подошел к трехлетнему сыну и наклонился к нему. Тот отвернулся к стене.
– Послушай, Калле, ты должен сейчас спать, чтобы утром пойти в садик, ты же знаешь.
Он положил руку на плечико сына, но ребенок отстранился, дрожа от рыданий.
– Ты плохой. Я хочу к маме.
– Перестань. – Томас заключил сына в объятия. – Хватит уже.
Мальчик закричал, тело его напряглось, он вцепился отцу в волосы.
– Прекрати сейчас же! – заорал Томас, освобождая от рук сына свою шевелюру.
Ребенок кричал и вырывался.
Внезапно потянуло сквозняком, и Томас замер от неожиданности. Анника стояла в прихожей, черным силуэтом выделяясь в свете, падающем с лестничной площадки.
– Что вы делаете? – спросила она тихо и закрыла входную дверь.
– Он не желает спать! – воскликнул Томас и поставил сына на пол.
Мальчик выронил одеяло и медвежонка и бросился к маме.
Томас видел, как она опустила куртку и сумку на пол, встала на колени с вытянутыми вперед руками, ребенок упал в ее объятия. Она сидела на полу, качала его и ласково что-то нашептывала. Калле через несколько мгновений перестал плакать. Спустя несколько секунд уже хихикал – так весело он никогда не смеялся с Томасом. Анника улыбалась ему, гладила по голове.
– Сейчас я отведу тебя в кроватку, потом мы вместе уложим спать мишку, – сказала она. – Где у нас мишка?
Мальчик с кислой миной показал в сторону Томаса.
Анника укоризненно посмотрела мужу в глаза, потом подошла к спальным принадлежностям сына, подняла их.
– Ты балуешь его, – сказал Томас.
– Заткнись, – тихо ответила Анника сквозь сжатые зубы. Он напрягся, почувствовал, как кровь прилила к лицу.
Но она была уже далеко, в детской комнате, шепот и хихиканье долетали оттуда.
Томас вернулся в кухню, допил коньяк, налил себе еще. – Отлично, – сказала Анника, войдя туда и увидев, как он одним махом опустошил бокал. – Просто замечательно. Пей, дорогой, тогда все будет гораздо лучше.
Она взяла себе стакан, наполнила его водой из-под крана, села за кухонный стол.
– Ты знаешь, который час? – спросил Томас.
Анника молча пила воду.
– По-твоему, нормально приходить домой в такую пору? Ты вообще представляешь, каково мне заботиться обо всем? Как ты вообще додумалась переложить на меня все домашние дела?
– Кончай, – произнесла она абсолютно равнодушным тоном.
– С чем? – спросил Томас, вылил в себя остатки коньяка и поперхнулся. – С чем я должен кончать? Заботиться о твоих детях? О твоей квартире? О твоем грязном белье?
