Тогда откуда он узнал про него? И зачем ему это нужно?
Мне не хватает воздуха. Не могу вести машину. Надо подумать. Надо остановиться. Смотрю на часы и высчитываю время: не успеваю. Нет времени ни останавливаться, ни паниковать.
Где-то я читала, что неопытным пилотам не разрешают летать ночью, потому что они не ориентируются, где верх, а где низ. Но некоторые нес частные, бывает, все же отваживаются: они летят, разрезая темноту, не видя линии горизонта, и даже приборы не спасают их от роковой дезориентации.
И сейчас, на бешеной скорости мчась к пункту назначения, я с легкостью понимаю их чувства. Неужели меня могли облапошить таким вот идиотским образом?
Вспоминаю подробности нашего вечера — и все моменты, когда безбожный манипулятор Джош, гроза честных, правдолюбивых репортеров, так заботливо пудрил мне мозги, выступают передо мной в ярких неоновых лучах.
Не знал о Мэке Бриггсе? Ну конечно, знал. Не знал о том, зачем Брэду понадобились цитаты из имейлов? Ну конечно, знал. Не знал, откуда берется спам? Разумеется, знал. Не знал, что произошло в «Азтратехе»? Не знал о том, что Брэд собирался донести на фирму? Да наверняка он в курсе всей этой истории, в чем бы она ни состояла.
В приступе злости на саму себя ударяю ладонью по рулю. Джош встречался с Брэдом на званом обеде, вспоминаю я. Возможно даже, обед был организован самим Уэсом Расмуссеном.
Холодею от полного и неотвратимого осознания того, что целью Джоша было выяснить, как много мне известно. А мне так… страстно хотелось романтики и ласки, что обмануть меня не составило труда.
Меня захлестывает презрение к себе, и я закрываю глаза, не отдавая себя отчета в том, что нахожусь за рулем и лучше бы смотреть на дорогу.
А вот и мой поворот.
Когда я подъезжаю к кладбищу, по узкой грунтовой дорожке мимо каменной плиты с надписью «Ивентайд» медленно ползет длинная вереница машин, вздымающих клубы песочной пыли. Пристраиваю «джип» в конец линии и, отделавшись от угрызений совести, включаю дальний свет. Это похоронная процессия в память Мэка Бриггса, и я только что к ней присоединилась.
Одна за другой машины выруливают к месту парковки под поросшим травой холмом. Вдали виднеется темно-зеленый тент на металлических столбиках, а под ним ряды складных стульев. Первоприбывшие гуськом шагают к местам для гостей. Мужчины, в солидных пальто, с непокрытой головой, стойко переносят мороз. Женщины, в шапках, закрывающих уши, укутанные в шали, печальны и серьезны, некоторые сжимают в руках букеты цветов или маленькие молитвенники. Маленький мальчик с игрушечным пожарным автомобилем в руках слегка спотыкается о гравий и хватается за руку рядом идущего мужчины. И у мальчика, и у взрослого на лице следы от слез. Стая серых птиц, грациозно порхая крыльями, пролетает над скорбящими и, плавно взмыв в небо, покидает безмолвное кладбище.
Сейчас самое время отправиться на парковку, но во мне неожиданно просыпается совесть, возмущенная моим намерением прошмыгнуть на похороны незнакомца. Она подвергает сомнению все мои цели и призывает на помощь моральные принципы, так что теперь я думаю только о том, как бы поскорее убраться отсюда. Это омерзительно — так вмешиваться в личную жизнь людей. Вот почему репортеров все ненавидят. Вот он, карающий, роковой билет в ад и вечное проклятие, который нельзя ни вернуть, ни обменять.
Но я еще могу спастись. Мне только нужно признаться в том, что я ошиблась. Я перепутала место, простите меня, я искала другую службу. Мне так жаль, всем пока, уже ухожу.
Но ведь надо же узнать…
Поднимаю взгляд и вижу, что работник кладбища указывает мне на свободное место. Подчиняясь ему, запираю здравый смысл в бардачок и вылезаю из машины.
Разместившись среди рядов складных стульев, стараюсь прятаться за старым кленом. Вроде бы меня никто не замечает, но проблема в том, что я вижу только спины людей, что никак не помогает мне в поиске подозреваемых.
Священник отрывается от Библии и обводит суровым взглядом собравшихся, осуждающе прищуриваясь. Гости встревоженно и печально переглядываются. И тут до меня доходит почему — у кого-то названивает телефон: сигнал приглушенный, но, все равно, какая, однако, невоспитанность и непростительное неуважение к бедному…
Шарю в сумочке, проворно откатываясь за дерево. Это мой телефон. С трудом пробравшись рукой через барахло в сумке, жму отбой, не глядя на определитель номера. Прекрасная работа, язвительно поздравляю я себя. Безупречно.
Прислоняюсь к дереву, переводя дыхание. После минутной паузы священник продолжает. Я жду, что какие-нибудь телохранители в черных костюмах выведут меня под белы рученьки и пустят кувырком с кладбищенского холма. И тогда все мои сбережения, включая накопления на пластическую операцию, пойдут в кошельки адвокатов и оплатят огромный штраф за незаконное проникновение на территорию.
