Когда настал подходящий момент, Иаков прах пошел на охоту. Потому что он мог это сделать, потому что это было удобно и потому что ему нравилась готическая поэтика охоты, он отправился в путь в виде облака пара; он перемещал нежные потоки вдоль переборок и засовывал щупальца в разгерметизированные отсеки. Не все шлюзы «лестницы Иакова» выдержали многовековой полет, а затем столь же долгое пребывание на орбите вокруг звезд кораблекрушения. «Путевая звезда» – так назвал их в ту пору капитан, словно они остановились здесь только для того, чтобы пополнить запасы и двинуться дальше.
Это было пятьсот лет назад. Пятьсот лет – ничто, краткий миг, это меньше, чем мгновение ока.
Этого времени достаточно для того, чтобы Прах, его братья-ангелы и люди-инженеры починили в мире все, что можно починить. Достаточно для того, чтобы пара солнц наконец погибла.
Время пришло.
Прах не знал, сколько у них времени, но понимал, что приближается кризис. Ему и его братьям придется как-то снова объединиться, иначе «Лестница Иакова» так и останется не готовой к космическим перелетам. Он подумал, что в конце концов все будет зависеть только от него и Самаэля – ну может, еще и от Азрафила. Последнего Прах надеялся прикончить еще до того, как тот поймет, что пришло время сражаться. Свои шансы на успех Праху не очень-то нравились.
Ведь Азрафил, в конце концов, убил Метатрона.
Они были словно пчелиные матки, которые проснулись в улье: один из них поглотит остальных, и все сведется к тому, кто из демиургов останется последним.
Этим последним из выживших намеревался стать Прах. И он знал, что он еще не готов сойтись в бою со своими братьями, которые были почти равны ему по силам.
Все они происходили из одного источника; в момент аварии, когда отказали системы, на борту не было достаточно крупной структуры, которая могла бы вместить в себя всего Исрафила, и поэтому первое ядро корабля разломилось на части и обломки, достаточно мелкие, чтобы выжить. И эти осколки адаптировались, обучались и, каждый по-своему, защищали мир.
Но даже при этом огромная часть Исрафила была утрачена. Прах печалился, если слишком долго думал о том расколотом существе, памятью которого – и, как казалось Праху, последним истинным эхом – он был.
Но в мире оставались менее крупные останки Исрафила.
Именно их сейчас выслеживал Прах.
Они, хотя и стали незначительными фрагментами, обычно прятались. Какими бы жалкими они ни были, но каждое существо, которое отпочковалось от Исрафила, имело свою идентичность. И каждое из этих существ обладало мощным чувством самосохранения. Они будут сопротивляться попыткам вернуть их в восстановленное ядро. Даже самые скромные и мелкие существа будут мечтать о том, чтобы их существование продолжилось.
Но Прах тоже хотел выжить, и его жажда жизни была сильнее.
Он нашел след среди колоний муравьев. Здесь стены коридоров состояли из листов прозрачного материала, которые тянулись от пола до потолка. Между панелями находился прозрачный желатин, и его секции были окрашены в цвета радуги – за красной панелью следовали оранжевая, желтая, зеленая, синяя и фиолетовая. Желатин являлся как питательной средой, так и средой обитания, но это не был единственный вариант; в части камер лиственные растения росли на другом субстрате.
В каждой секции были сети тоннелей, и по ним деловито бегали насекомые самых разных размеров – бурые, красноватые, цитронно-янтарные и блестяще-черные. Самыми красивыми из них были насекомые с красновато-коричневыми телами и зелеными головой и брюшком, словно вырезанные крошечными руками из пестрого нефрита.
Здесь были и другие насекомые, но Прах предпочитал муравьев. Он обожал их за трудолюбие и красоту. И он одобрял предприимчивость хранителя данного домена.
Та, кто заведовала муравьиными фермами, стояла на коленях в боковом коридоре, заделывая щели силиконовым герметиком. Она очистила потрескавшуюся поверхность одной из стен и теперь тщательно сушила ее ручным нагревателем; через ее плечо свисали длинные дреды. Один из них был изогнут и торчал в сторону.
Прах потянулся, чтобы сдвинуть его к остальным.
Она испуганно вздрогнула, когда Прах обрел плотную форму, но не выпустила нагреватель из рук. Она вскочила, а Прах остался стоять на одном колене.
– Иаков, – сказала она, пытаясь смотреть на него высокомерно.
– Шакзиэль, – отозвался он. Он покатал слоги ее имени по только что сформированному языку, это было что-то вроде ласки. – Ты небо видела?
– Какое дело мне до небес? – спросила она и похлопала по стене муравьиной фермы. – Я в основном работаю под землей.
– Путеводная звезда вытянула кровавую руку. Мы должны быть готовы к тому, что скоро нам придется сотрудничать.
– Я готова. Я подчиняюсь Самаэлю. Поддержка биосфер – это его сфера влияния.
– Куда же еще поставить Ангела яда?
Это был риторический вопрос.
Шакзиэль сложила обогреватель и убрала его, пока Прах вставал.
– Тебе здесь не рады.
– Это логично, – сказал он и – с любовью и по-братски – поглотил ее.
На самом деле никаких шансов у нее не было. С тем же успехом саженец мог противостоять топору.
