Подтвердит Маленков наличие записи о партийной тюрьме и укажет на то, что это была диктовка Сталина. Сталин, заявил Маленков, «не доверял органам МГБ», по этой причине и нужно было «провести ряд следственных дел в этой тюрьме». Маленков подтвердит, что ряд лиц (фигурантов «ленинградского дела») бывали у него как у зав. отделом и их действительно арестовали по выходе из его кабинета. Однако Маленков отвергнет «абсолютно» причастность к «ленинградскому делу», которое он «так же знал, как и другие члены Политбюро», «это было целиком дело органов следствия». Подтвердит Маленков, что действительно выезжал в «особую тюрьму» вместе с Булганиным и Берией – по поручению Сталина. Говорил он там не с Кузнецовым, а с братом Вознесенского. Впрочем, Маленков оговорится, что не помнит, беседовал он с Кузнецовым или нет. «В присутствии других товарищей» об итогах поездки («они отрицают свои показания») было доложено Сталину. «Никогда организатором “ленинградского дела” я не был, – завершая эту тему, заявит Маленков, – это легко установить, да и здесь достаточно товарищей, которые могут сказать, что это все делалось по личному указанию тов. Сталина»169.
На заседании пленума ЦК Маленков постарается сформулировать сущностные претензии к сложившемуся положению вещей, персонификацией которого для него стал Хрущев. «Вопрос о ликвидации поста Первого секретаря… был поставлен на обсуждение… в условиях, когда у нас особенно власть Первого секретаря совершенно не ограничена… это пост секретаря над Президиумом Центрального Комитета партии. Я считаю, что можно создать условия, чтобы Президиум Центрального Комитета был настоящим верховным органом, а Секретариат ЦК был подсобным органом». «В наших условиях крайне важно не сосредоточивать власть в руках одного человека. Это опасно для страны и партии»170. Трудно судить, насколько искренен был Маленков, предупреждая об институциональных основах начавшего складываться культа личности, на этот раз – Хрущева.
Его выступление в этой части, как и данный внутриэлитный конфликт в целом, вполне определенно указывает на кризис легитимности политического лидерства. В глазах людей, прошедших рядом с Хрущевым через несколько десятилетий совместной работы, тот, судя по всему, не обладал набором качеств, которые позволяли бы ему демонстрировать свое превосходство перед другими, прежде всего старыми членами партийного руководства, претендовать на роль единоличного лидера.
Хрущева поддержало большинство участников пленума. 28 июня 1957 года Маленков был вынужден выступить на утреннем заседании с осуждением своей «антипартийной деятельности». 29 июня все трое «оппозиционеров» направят в адрес пленума заявления с осуждением собственных ошибок. Именно с этого начнет свое заявление Маленков, вслед за чем объявит о готовности принять любое решение «как справедливое и должное».
Маленков признает ошибочными постановку вопроса о ликвидации поста первого секретаря ЦК «и, следовательно, об освобождении тов. Хрущева от этого поста», а также «те методы сговора и групповщины между членами Президиума», к которым они прибегли. Признание в «групповщине» было признаком полной капитуляции, поскольку в ходе пленума Маленков отрицал это обвинение. «Группу составляют 7 членов Президиума – над этим задуматься надо», – заявил он тогда171. Эта групповщина, теперь скажет Маленков, «несомненно, нарушает партийные нормы и с основанием может рассматриваться как носящая антипартийный характер». Признает Маленков и ответственность по ряду предъявленных ему обвинений «по прошлой работе в период руководства тов. Сталина», заявит о поддержке политического курса, провозглашенного XX съездом, об огромных успехах во внутренней жизни и в международных отношениях.
Завершит свое заявление Маленков примерно так же, как это делал Берия, обратившийся после своего ареста к членам Президиума. Он будет просить «Пленум ЦК предоставить… возможность на конкретном деле отдать свои силы великому делу построения коммунизма в нашей стране»172. Покаянные заявления Маленкова, Молотова и Кагановича будут признаны на пленуме «неудовлетворительными», в особенности Молотова, который даже в этом своем заявлении продолжал отстаивать свои «антипартийные позиции»173.
