Спустя несколько дней после визита к нам Перико Серрамадрилеса я, пресытившись сиденьем дома, решил навестить Долоретас и сказал об этом Марии Кораль. Она не возражала:
— Иди, а я посижу дома, если ты не против. Я еще очень слаба. Только не задерживайся долго.
Долоретас жила на улице Камбиос Нуэвос в мрачном, неприглядном доме, насквозь пропахшем мясом, овощами я горохом, с узкой, темной лестницей, ржавыми перилами и обшарпанными стенами. Я постучал в дверь и увидел, как кто-то изнутри приоткрыл глазок.
— Кто там? — послышался тоненький голос.
— Друг Долоретас: Хавиер Миранда.
— Сию минуточку, сеньор.
Дверь отворилась, и я вошел в унылую, пустую прихожую. Мне открыла молодая, тучная женщина. Одной рукой она придерживала края передника, в котором лежали гороховые стручки.
— Простите, что я в таком виде, я чищу горох.
— Не извиняйтесь, сеньора, я очень признателен вам.
— Видите ли, я соседка Долоретас и часто составляю ей компанию, пока готовлю еду.
Говоря это, она повела меня по коридору к квадратной комнате, видневшейся в глубине. Посредине комнаты стояло кресло и стол с миской, наполненной горохом, а рядом, на газете, сложенной вдвое, громоздилась куча гороховой кожуры. Долоретас сидела в кресле, укутанная в одеяло, несмотря на жару. При виде меня глаза ее ожили.
— Ах, сеньор Хавиер, как любезно с вашей стороны, что вы вспомнили обо мне.
Она говорила с трудом: правая сторона ее лица была парализована.
— Как ваше здоровье, Долоретас?
— Совсем никудышное, дружок. Сами видите.
— Не надо отчаиваться, вы еще повоюете в конторе.
— Не надо меня утешать, сеньор Хавиер. Я никогда больше не вернусь в контору. Посмотрите, что со мной стало. — Я молчал, не зная, что сказать, потому что, несмотря на искренность моих слов, она действительно выглядела очень плохо. — Я молю бога только об одном: «Господи, пошли мне доброго здоровья… Пошли мне доброго здоровья, раз уж ты лишил меня всего остального». Но, видно, богу угодно послать мне последнее испытание.
— Нет, нет, Долоретас, это несправедливо. Вы поправитесь, обязательно поправитесь.
— Мне всегда не везло. Ведь я лишилась родителей еще маленькой девочкой и прошла через множество невзгод…
Соседка машинально очищала гороховые стручки, равномерно покачиваясь всем своим тучным телом. На улице смеркалось, и как это часто бывает летом в приморских городах, с наступлением сумерек атмосферное давление повысилось и жара стала еще более удушливой. Легкое пощелкиванье стручков напоминало отдаленный жалобный стрекот кузнечиков.
— Потом все наладилось, — продолжала Долоретас. — Я познакомилась с Андреу. Самым добрым человеком из всех, кого мне довелось встретить в жизни. Мир праху его! Мы поженились. Оба были молоды, хороши собой, наслаждались жизнью, пользовались всеобщей любовью. Простите, что я говорю вам все это, и не подумайте, что я выжившая из ума старуха… Андреу не был барселонцем. Он приехал сюда учиться, а когда мы с ним познакомились, женился на мне и остался здесь жить. Работа не страшила его. Он был полон сил, но не имел никаких связей. Вот тогда-то он и подружился с парнем по имени Пеп Пунткеет. Андреу в нем души не чаял, и оба они впряглись в работу, словно волы. У Пепа повсюду имелись дружки, и, делая то одну работу, то другую, они неплохо зарабатывали. Мне он не нравился, и я не раз предупреждала мужа: «Вот увидишь, Андреу, вот увидишь, этот Пеп не доведет тебя до добра». Но бедняжке Андреу хотелось заработать побольше денег, чтобы я ни в чем не нуждалась. Как и следовало ожидать, Пеп оказался негодяем: он одурачил моего мужа, как последнего простофилю, впутав его в какие-то грязные махинации, и, забрав с собой деньги, скрылся, едва фортуна изменила им. Андреу остался один, преследуемый врагами. «Вот видишь, Андреу, вот видишь». «Не волнуйся, дорогая, мы выпутаемся из долгов, и все образуется». Андреу был слишком добрым и бесхитростным. Как-то вечером… как-то вечером я готовила ужин, зная, что он придет голодный. Но проходили часы, еда остыла. А потом пришли сеньоры; они оказались из полиции. Стали расспрашивать меня, а потом сказали: «Идемте с нами, сеньора, ваш муж в больнице». Когда мы туда пришли, бедный Андреу уже умер. Мне объяснили, что произошел несчастный случай, но я уверена, что его убили дружки Пепа.
Долоретас плакала. Соседка вытерла ей слезы.
— Не надо вспоминать об этом, сеньора Долоретас, о тех пор уже прошло столько времени.
Но Долоретас по-прежнему плакала.
— Ах, пресвятая божья матерь! В жизни гораздо больше страданий, чем радостей! Радости пролетают мгновенно, а страдания тянутся вечность… — проговорила соседка.
— Я знаю, — сказала Долоретас, — что вы женились, сеньор Хавиер, на очень хорошей, благородной девушке. Желайте ей добра, берегите ее и молите бога, чтобы он сохранил ей здоровье и жизнь. Молите бога, чтобы вашей жене не пришлось столько страдать, сколько мне.
Я ушел от Долоретас подавленный. Меня угнетала даже темнота. Я остановился у пивного ларька и выпил коньяк, размышляя над словами Долоретас. Ее история была обычной историей многих барселонцев.
