Вильям поднял сложенные ладони к губам.
– Уходите все немедленно! – закричал он. – Банки!
Некоторые гномы услышали его и посмотрели на полки со старыми банками – как раз в тот самый момент, когда в воздух взлетела первая крышка.
Банки были совсем древними, еще много лет назад они превратились в ржавчину, развалиться которой не давала лишь прочно застывшая химическая грязь. Вслед за первой задымились и другие банки.
Господин Кноп плясал по полу, но никак не мог стряхнуть с руки обезумевшего от злости песика.
– Отцепи же от меня эту тварь! – крикнул он своему партнеру.
– Какое, ять, отцепи! Не видишь, ять, я горю! – проорал в ответ господин Тюльпан, хлопая ладонью по рукаву.
Из облака пламени и дыма вылетела банка, в которой некогда очень давно хранилась эмаль. Кувыркаясь и издавая зловещее шипение, банка пересекла словопечатню и взорвалась об отпечатную машину.
Вильям схватил Хорошагору за руку.
–
– Моя машина! Она горит!
– Лучше она, чем мы! Бежим!
Считается, что гномы любят железо и золото куда сильнее, чем, допустим, людей. Впрочем, это логично объясняется: запасы железа и золота весьма ограничены, тогда как людей, куда ни плюнь, с каждым днем становится все больше. Хотя, кстати, так считают вовсе не гномы, а люди, подобные господину Крючкотвору.
Но что для гномов действительно важнее всего на свете, так это
Отпечатники толпились у сарая с топорами наготове. Из дверей валил удушливый коричневый дым. Языки пламени вырывались между стропил. Несколько секций оловянной крыши выгнулись и обрушились.
Вдруг из дверей словопечатни вылетел какой-то тлеющий шар, и трое гномов, разом взмахнув топорами, едва не искалечили друг друга.
Это был Ваффлз. Шкура его дымилась, но глаза ярко сверкали, он все еще рычал и лаял.
Наконец песик позволил Вильяму взять себя на руки. Вид у Ваффлза был триумфальный. Навострив уши, песик продолжал смотреть на дверь.
– Все кончено, – подвела итог Сахарисса.
– Должно быть, им удалось улизнуть через черный ход, – сказал Хорошагора. – Боддони, пошли кого-нибудь проверить.
– Какой отважный песик, – похвалил Вильям.
– «Смелый» лучше, – рассеянно произнесла Сахарисса. – Всего шесть букв. Красивее выглядит в один столбец в боковой колонке. Впрочем, «отважный» тоже сойдет, потому что мы получим:
ОТВАЖНЫЙ
ПЕС УМЫЛ
НЕГОДЯЕВ
Хотя он их, конечно, не умывал.
– Жаль, я не умею мыслить заголовками, – поеживаясь, сказал Вильям.
В подвале было холодно и сыро.
Господин Кноп заполз в угол и наконец потушил тлеющую одежду.
– Ну, мы, ять, попали, – простонал господин Тюльпан.
– Ничего подобного, – откликнулся господин Кноп. – Тут сплошной камень! Потолок, стены, пол. А камень не горит, понятно? Просто пересидим здесь, пока все не закончится.
Господин Тюльпан прислушался к шуму бушевавшего наверху пожара. Красные и желтые отсветы плясали на полу под люком.
– Мне это, ять, совсем не нравится, – сказал он.
– Бывало и хуже.
– А мне это, ять, совсем
– Главное – не суетится. Мы выберемся. Я не для того был рожден, чтобы зажариться!
Пламя ревело вокруг отпечатной машины. Последние банки краски летали по воздуху, осыпая все вокруг горящими каплями.
В самом сердце пожара пламя было желто-белым и уже подбиралось к железным формам с шрифтом.
Серебристые капли проступили вокруг заляпанных краской свинцовых букв. Литеры смещались, оседали, сплавлялись вместе. Некоторое время на поверхности жидкого металла плавали целые слова и фразы, такие как «правда», «сделает вас свободным», а потом и они исчезли. Из раскалившейся докрасна отпечатной машины, из дымящихся деревянных ящиков, из многочисленных шрифтовых касс потекли тонкие ручейки. Они встречались друг с другом, становились шире и текли дальше. Скоро пол превратился в живое пульсирующее зеркало, в котором отражались перевернутые оранжево-желтые язычки пламени.
Отдыхавшие на верстаке Отто саламандры почувствовали тепло. Им
Господин Тюльпан, загнанным зверем метавшийся по подвалу, поднял одну из клеток и уставился на саламандр.
– А это, ять, что за твари? – проворчал он и швырнул клетку обратно на верстак. Потом он заметил стоящую рядом банку темного стекла. – Глянь, какая-то надпись… «Очень осторожно, битте!!!» Что это, ять, за «битте»? Бить ее, что ли, осторожно?
Угри уже были встревожены. Они тоже чувствовали тепло, но в отличие от саламандр были обитателями глубоких пещер и ледяных подземных ручьев.
Свой протест они не преминули выразить в форме темного света.
Бо́льшая его часть прошла прямо сквозь мозг господина Тюльпана. Впрочем, тому, что осталось от этого потрепанного органа, уже никакие перипетии были не страшны. А кроме того, господин Тюльпан очень редко пользовался мозгом, поскольку ни к чему, кроме головной боли, это не приводило.
