Однако многолетний дневник, напротив, подтверждает, что Франц Шмидт выполнял свой долг не только усердно, но и страстно. Его возмущение злодеяниями, совершенными разбойниками и поджигателями, кажется подлинным, а его приверженность восстановлению общественного порядка – искренней, не вызванной озлоблением или холодным расчетом. Сочувствие жертвам, особенно тем, которые «
Понимание справедливости лично Францем было очень традиционным и потому заметно отличалось от определения имперского закона, на которое он должен был бы опираться[241]. Привлекая «древние обычаи» и «Божественные заповеди», правовые и религиозные реформаторы XVI века стремились к новой концептуальной согласованности в уголовном праве на основе уважения к власти, которую они представляли. В этой более абстрактной модели основными потерпевшими сторонами преступления были уже не жертва и его или ее родственники, но законный правитель или сам Бог. Для Франца Шмидта, напротив, все преступления, по сути, оставались актом личного предательства одним человеком другого либо группы. Доверие, а не подчинение Богу или государству, было теми священными узами, которые нарушали преступники, и чем больше была степень этого нарушения, тем позорнее они выглядели в глазах Майстера Франца.
Квалифицированные юристы расширили определение измены, включив в него, например, не только предательство начальства, но и многие социальные нарушения, которые сочли противодействием Божественно предопределенной светской власти, – впоследствии это стало основным фокусом внимания большинства новых законов. Тем не менее для Франца и его современников даже политическая измена выглядела не как абстрактное понятие, а как личный урон. Например, в условиях продолжающейся холодной войны между городом Нюрнбергом и маркграфом Ансбаха обе стороны регулярно нанимали на работу бродяг, шпионов и прочих для сбора разведывательных данных и вербовки агентов[242]. Однако дневниковые записи об этих актах «измены» не демонстрируют никаких эмоций, покуда Шмидт не столкнулся с предателем Гансом Рамспергером, который
выдал многих жителей Нюрнберга и браконьеров, из которых десять были казнены, но ничего [то есть никаких доказательств] не было обнаружено на них. Также предал город Нюрнберг старому маркграфу, показав, где стены были самыми слабыми и где бы их легко было взять штурмом, и предлагал по возможности сделать все от него зависящее, чтобы это произошло. Также предлагал предать господина Ханса Якоба Халлера в доме Вейера, а также господина Шмиттера и Мастера Вайермана или привести их в тюрьму.
Хотя Рамспергер был в конечном счете
Подделка монет – еще одно злодеяние, которое авторы «Каролины» сочли преступлением против государства, караемым смертной казнью (сжиганием заживо), но оно также оценивалось палачом Нюрнберга в терминах личного урона. Помимо оскорбления нюрнбергского магистрата, он не обнаруживает в этих деяниях иных поводов для возмущения ими и сообщает о подобных преступлениях в той же бесстрастной манере, что и о кражах. Даже правители Нюрнберга выражали некоторые сомнения относительно официального наказания, зачастую заменяя сожжение заживо на обезглавливание и последующее сожжение[244].
