Иную картину мы видим в отношении преступлений, совершенных слугами против своих господ. Эти правонарушения были также пересмотрены юристами в терминах измены и каждый раз вызывали эмоциональную реакцию Майстера Франца, но не потому, что могли представлять в его глазах какую-то серьезную угрозу общественному порядку. Чувствуется одобрение, когда он пишет, что горничной, убившей свою хозяйку-патрицианку, «два раза рвали плоть горящими щипцами на обеих руках, когда ее везли на повозке», а после того, как казнили мечом, ее тело «бросили в яму под виселицей и ее голову закрепили на железном шесте над виселицей»[245]. Но более всего палача возмутило личное предательство доверчивого работодателя, пожилой женщины, которую подсудимая зарезала в ее собственной постели ночью. Члены магистрата Нюрнберга были предсказуемо более суровы к слугам, укравшим крупные суммы у своих хозяев, и, похоже, что Франц тоже острее воспринимал в этих случаях степень совершенного личного предательства. Мария Кордула Хуннерин не просто «украла ткани на сумму в талерах, равную 800 флоринам, и три крейцера из сундука своего хозяина, но она прослужила у него полгода». Еще более коварным образом Ганс Меркель (он же Ганс Олень), «бывший в услужении 22 года», сделал своим занятием предательство разных мастеров, «остава [ясь] от полугода до двух лет в одном месте, а затем уходил, забирая с собой чулки, дублеты, ботинки, шерстяные рубашки и любые деньги, до которых он мог добраться»[246].
Отцеубийство, как и цареубийство, представляло собой в патриархальном обществе наивысшую измену, и в данном случае Майстер Франц был наконец полностью согласен с юристами. Он не мог поверить в столь предосудительное поведение Петера Кехля, который много раз жестоко избивал «своего отца» в течение многих лет, прежде чем в конце концов не подстерег того на улице «и нанес ему семь ран, оставив его умирать». Кехль был избавлен от полагавшейся казни колесованием только потому, что его отец выжил после этого нападения. Отцеубийце Францу Зойбольдту не столь повезло: он проявил куда большую предусмотрительность и злонамеренность, пытаясь отравить отца и наконец выстрелив в него из-за кустов. Мотивы обоих нападений даже не были упомянуты Францем. Лишь однажды, в старости, он открыто выражает сочувствие женщине, которая пыталась отравить своего тирана-отца из-за того, что тот был «жестоким, злым человеком, [который] жестоко обращался с ней»[247].
Предательство родственника или родственницы вообще тревожило Майстера Франца в гораздо большей степени, чем все остальное, за исключением самых отвратительных актов насилия, что тоже свидетельствует о более архаичном понимании справедливости, которым он руководствовался. Шмидт был потрясен тем, что Ульрих Герштенакер не просто убил собственного брата, а «поехал с ним в лес, [где он] обманул его и преднамеренно убил его», а затем сделал вид, что это был несчастный случай. Ганс Мюлльнер также напал из засады на свою сестру в лесу с еще большими отягчающими факторами, поскольку она была беременна, и он «совершил разврат с ней [трупом]». Могут ли быть какие-либо сомнения в том, что люди, настолько низменные, что могли обокрасть своих двоюродных братьев, или же молодой человек, «угрожавший сжечь дома родственников и опекунов за то, что они отказали ему в деньгах, хотя раньше он растратил их на женщин и шлюх», заслужили свою судьбу?[248] Наиболее бесчестный из них Кунц Неннер, который
