Я перешла горбатый мостик и пошла по узким улочкам, по которым мы бродили с Платоном и с моим сыном. Я, наконец, научилась не называть его сыночком. Теперь нужно еще научиться мысленно называть его Сережей, а не Сереженькой. Это будет сложно, но я привыкну. Платон правильно сказал мне: нужно отпустить его. Моего такого маленького и такого взрослого сына.
Я зашла в бельевой магазин и купила черный кружевной комплект: трусики и лифчик «пуш-ап». А еще черный ажурный пояс и чулки с кружевными широкими резинками. На прилавке стоял стенд с помадами. Я выбрала алую, цвета свежей крови, заплатила и отправилась за мечтой.
Вчера, когда мы бродили по городу с Сережей и Платоном, я увидела ее в витрине. Она висела под гирляндой лампочек и ждала меня. Моя шуба. Искусственная, дешевая, блестящая, но точно такая же, как в том итальянском фильме. Один к одному! Словно ее сшили и вывесили в витрине специально для меня. Под шубой на витрине стояли черные лакированные «лодочки» на высоченных «шпильках». Я купила шубу, зашла в примерочную, скинула всю одежду, надела новое белье, пояс с чулками, туфли и шубу. Накрасила губы алой помадой и распустила волосы.
Когда я вышла из примерочной, хозяин магазина застыл, неотрывно глядя на меня. Его лицо покрылось красными пятнами. Я заплатила и вышла из магазина, неся в пакетах старую одежду и себя, прежнюю.
Венеция. Толпа в маскарадных костюмах. И посреди ряженой толпы я. Настоящая, новая, такая, как есть. Я медленно шла по узким улочкам. Прохожие бросали удивлённые взгляды на мои туфли. Потому что все остальные шли в сапогах.
Мужчины улыбались, оглядывая мои ноги. Потом поднимали взгляд вверх и бледнели. Или, наоборот, краснели. Потому что над туфлями был большой разрез шубы, сквозь который виднелась моя обнаженная нога в чулке с ажурной резинкой. И больше под шубой ничего не было. Кроме нижнего белья, разумеется.
Мужчины цепенели, стекленели, спотыкались. Они вглядывались в мое лицо восхищенно, заворожённо, жадно. А я никуда не торопилась. Я наслаждалась их возбуждением и своей свободой. Если бы Дима сейчас увидел меня в таком виде, то, наверное, просто убил бы. Но его теперь нет рядом со мной. И никогда не будет.
Хочу ли я ему отомстить? Да, хочу. Уже начала. Потому что чувствую себя красивой, желанной и свободной от него. Я отниму у Димы всё. Точно так же, как он отнял мою жизнь. Почему? Да просто так захотел. Потому что был старше, сильнее и хитрее. Потому что привык брать всё, что захочется, не спрашивая и ничего не объясняя.
И этого человека я любила? Из-за него я ночами рыдала в подушку? Какие же мы, девочки, глупенькие. Как мы все-таки зависимы от мужчин. И наша самооценка, и наше счастье, и наш покой — это всё мужчины. И наша смерть — это тоже мужчины. Даже слово «любовь» женского пола. То есть, зависимого от мужского. Потому что любовь не самодостаточна. Любовь — женщина, которая прилеплена к своему мужчине. Можно сказать много современного: что любовь — это равноправие, любовь — это когда двое. А я не современная. Я знаю, что мужчины без любви могут прожить. И очень хорошо прожить. А мы, женщины, нет. Что говорят об одиноких мужчинах? Что они гордые и сильные. А об одиноких женщинах? Бедненькая! Она совсем одна. Если нет любви, то и нас, женщин, фактически, нет.
Только один раз я остановилась на горбатом мостике неподалёку от отеля, всмотрелась в темную воду венецианского канала. Где-то там утонула моя беда. Где-то там утонуло мое страшное прошлое. Я швырнула пакет с одеждой в воду, топя старые вещи и прежнюю себя.
Я сейчас поняла главное: я люблю Платона.
А любовь — это глагол. В нем заложено действие. Иначе любовь не работает.
Любовь — это бежать, плыть, брести к любимому.
Любовь — это разбудить в себе страсть, когда нет настроения.
Любовь — это встать, пойти и купить подарок, чтобы обрадовать.
Любовь — это прижать, обнять, поцеловать в любой миг просто так, без повода.
Любовь — это быть рядом, вместе, несмотря ни на что.
Любовь — это переломить себя, когда мозг и тело хотят забыть, полежать, полениться.
Любовь — это встать рано утром, когда не хочется, и пожарить яичницу, и красиво ее подать.
А если ничего не совершать, не бежать, не преодолевать, то любовь пройдет, потому что превратится в существительное, то есть, в слова.
А слова так легко потерять и забыть!
Я постучала в дверь номера Платона. Он немедленно распахнул ее, словно ждал меня у двери все это время. Он окинул меня удивленным взглядом и застыл, слегка приоткрыв рот. Я засмеялась, взяла его за руку, потянула за собой, толкнула на кровать. Он присел на краешек. Я сбросила шубу на пол. Платон восхищенно выдохнул. Я оседлала его и поцеловала.
— Это не ты, — прошептал он. — Это какая-то опасная хищница!
— Это не я, это женщина с твоей картины. Серебряная Адель. Ее платье расшито глазами богов и чудовищ. Значит, она их убила и захватила части их тел, как трофеи. И ты тоже мой трофей, — я потянула за ремень на его брюках.
Платон
