— А мы уже знакомы! Вы — умница! Экспозиция прекрасна! Даже я не смогла бы лучше расположить работы так, чтобы они не перебивали друг друга по смыслу и контрасту. Браво! — она захлопала в ладоши и вдруг чмокнула меня в щеку.
И только в этот момент я рассмотрела, что под сверкающим макияжем ее лицо покрывает мертвенная бледность. А под глазами и толстым слоем консилера прячутся припухлости, как будто она проплакала всю ночь. Даже ее изящный и точеный нос немного припух.
Дима ей уже устроил что-то? Или это с ним не связано? Додумать я не успела. Платон передал слово Мамикону. Адель пошла к нему. Внимание гостей переключилось на Мамикона и этим незамедлительно воспользовался Дима. Он схватил меня под руку, оттащил в угол и прошипел:
— Ты чё исполняешь? Какая помощница? С кем ребенок вообще?
— Успокойся, пожалуйста, Дима. Здесь люди кругом. Тебе не видно?
— Не видно писю в холодной воде. Я тя спрашиваю: ребенок с кем? И что ты здесь делаешь вся полуголая?
— Почему полуголая? Этому платью сто лет в обед. Тебе оно нравится.
— Нравится, когда ты мужем рядом в нем идешь. А не когда шастаешь по выставкам вечером одна с задницей в облипку, коленками тут светишь в черных колготах.
— Отвечаю по порядку, — я выдернула руку и Дима вынужден был ее выпустить, потому что два рослых охранника в одинаковых черных костюмах и с наушниками внимательно посмотрели на него и подошли поближе. — Советую тебе не бузить, Дима. Видишь охрану? Они тебя мигом вытолкают, если ты попытаешься устроить здесь разборки. Слишком много денег вложено в эту выставку, чтобы ты мог ее испортить только потому, что тебе так хочется. Я здесь работаю. У меня первый рабочий день. Ну не успела я тебе рассказать. Извини! Слишком быстро все это закрутилось.
— Чё ты сказала? — у него аж голос сел.
Он наклонился ко мне и повернулся боком, подставляя ухо, словно не веря тому, что услышал.
— Ты чё такая дерзкая? Повторяю вопрос: какая на фиг работа?
— Моя новая работа, Дима. Я устроилась помощницей владельцев галереи.
— Сразу у двоих? И в чем ты им помогаешь? Ты ж в искусстве ни черта не сечешь! Ты кому сейчас впариваешь, а? И, главное, я чета не понял: ты чего так оборзела, Надюха?
— Я не оборзела. Решила выйти на работу, потому что меня пригласили.
— Ага, — кивнул он. — И как приглашали? Вот так? — он щёлкнул пальцами в районе бедер и повертел ими. — Этот чурка, — он показал на Мамикона, — тебя лично пригласил? Сколько раз? И где? А второй мурзилка тоже? Они хоть по очереди или сразу оба?
— Перестань, пожалуйста! Я тебе дома все объясню. Совсем необязательно говорить мне гадости! Успокойся, прошу тебя! Все не так, как тебе кажется.
— Это гадости? Ах ты… — он побледнел и с трудом сдержался, глядя на охранников, которые с каменными лицами не сводили с него глаз. — Еще строит из себя целку! Гадости ей говорят, шалашовка! Значит так, сейчас взяла руки в ноги и метнулась домой. Быстро я сказал! А дома поговорим. Распустил я тебя совсем, Надюха. Потому что некогда мне. Вкалываю плотняком, как папа Карло. А ты, значит, вот как меня благодаришь. Позоришь мужа! Делаешь из меня гондураса, который даже не знает, где его благоверная по вечерам шарится. Ладно, соберу тебя обратно. Пошла домой!
Я закусила губу, чтобы не заплакать. Пашет он. Вижу, как он пашет. Мне так хотелось сказать ему, что всё знаю! И будь, что будет! Но я сдержалась. Нельзя, Надя, нельзя. Дима попытался зажать меня в углу, но я выскользнула и юркнула в заднюю дверь, сразу за которой был женский туалет. Захлопнув дверь, я всхлипнула и закрыла рот руками, чтобы не зарыдать во весь голос. Прислушалась: не идет ли за мной Дима? Вроде тихо. За спиной послышался тяжелый вздох. Я обернулась.
Возле раковины, тяжело опираясь на нее, стояла Адель. Из крана лилась вода. Адель наклонилась вперед. Ее длинные волосы скрыли лицо. Меня она не видела. Я хотела была тихо дать задний ход и незаметно уйти. Но не смогла.
Мне было больно находиться рядом с ней. Но одновременно неудержимо тянуло к ней. Странный какой-то мазохизм. В этой девушке была часть Димы. Та его часть, которую я давно не видела. Страсть, нежность, любовь, желание. И на миг мне показалось, что эта теплая аура окутала и меня. Но потом снова обожгло холодом. Если бы я его не любила, было бы легче. Лучше даже возненавидеть. Особенно после сегодняшней его выходки. Но внутри меня все еще жила память о том, прежнем Диме. Боже, ну что со мной не так?
Дима сейчас вел себя отвратительно. Меня тошнило от него. Но здесь, в тишине туалета внутри вдруг затеплилась надежда: а вдруг муж увидит, что его любовница хуже меня? Чудеса ведь случаются иногда. А мне сейчас необходимо чудо. Чтобы Дима обжегся об эту холодную красавицу, потому что ожог холодом еще хуже, чем ожог огнем. Чтобы он понял, что я — тепло и жизнь. Я — уютный дом. Я — его судьба. Иначе зачем же мы поженились? Зачем он лазил ко мне в окно до свадьбы? Зачем ночью будил и целовал?
