— Никто не знает, — пожала плечами она. — Он их выводил в наличку. Но я обратила внимание, что сразу после этого он каждый раз ездил в этот ваш Загоринск. Поэтому и сказала тебе, чтобы ты копала там. Естественно, партнёру Димона надоело трястись и выкручиваться перед налоговой. Не говоря уже о бухгалтере и Гольдмане, которые каждый раз должны были латать дыры в документах. Они там уже пять томов фантастики написали. Гольдман так и говорит: «Чихать я хотел на вашу «Игру престолов». У меня в документах сюжет круче!» И когда партнер Димона в очередной раз поругался с ним, я ему тихо посоветовала забрать свою долю, пока это еще можно сделать. И тут же привела Мамикона.
— Но что нам делать с Димой? У нас есть дней десять примерно, — сказала я.
— Почему именно десять?
Я быстро и кратко рассказала ей о нашем с Димой соглашении подождать до моего возращения из Венеции.
— Вот и хорошо, — обрадовалась Адель. — А потом нужно просить помощи у Мамикона.
— Нет, не могу.
— Почему, Надя?
— Есть причина, Адель.
— Ладно, подумаем. Просто знай, что мы с тобой сейчас в одной лодке. И мне так же невыгодно и вообще не хочется, чтобы Дима ко мне привел твоего сына — прости за прямоту. Да и своего ребенка я ему не отдам. Ну что? Мир, дружба, жвачка? — она протянула мне руку.
— Мир, — кивнула я, пожимая узкую и прохладную ладонь.
Погода разбушевалась, как моя судьба. Снег шел густой стеной. Я едва добрела до машины и бессильно уткнулась лбом в руль. Что мне делать? Как жить дальше? Время поджимает. Нужно найти помощь до того, как мы вернемся из Венеции. Куда бросаться? К Соломоновне! Конечно! Ведь у нее теперь есть генерал. Я посмотрела на часы. Почти одиннадцать утра. Она, наверняка, на работе. Не хочется при девочках в ателье вываливать все подробности, но выхода нет.
Я набрала ее номер.
— Шкильда, шо у тебя такой голос, как будто тебе дали пыльным мешком по голове? И где у нас случилось?
— Еще как дали, Соломоновна! — всхлипнула я. — Не знаю, как я еще жива.
— Шо ты меня пугаешь? Немедленно приезжай ко мне вместо того, шобы мне делать вырванные годы по телефону. Я сегодня дома.
— С тобой все в порядке? — забеспокоилась я.
— Та ой! Просто немножко простыла. Потому что снаружи такой зусман, то есть холод! А мне мама говорила: «Не раздвигай широко ноги, иначе простудишься». Так я сижу и думаю: шо мне нужно больше? Горячий чай или горячий мущина, шобы хорошенько пропотеть? Жду тебя. Только не вздумай мине садиться за руль, имея настроение в клочках сэрдца! Возьми такси. Я сейчас тебе закажу!
— Да нет, я доеду тихо и спокойно. Обещаю!
— Ой, шо мне с тобой делать, шкильда? Через твое упрямство я вся в кусках и имею черную жизнь. Ехай постепенно! На цырлах. То есть, на цыпочках. Слышишь?
— Да, Виолочка, — я завела мотор.
Соломоновна ждала меня у подъезда. Едва я припарковалась во дворе, она бросилась ко мне, поцеловала и ущипнула за щеку:
— Ой, если бы ты не доехала и разбилась по дороге, я бы тебя убила! В такую метель вся заплаканная и расстроенная. И расхристанная, как босячка! Где твой шарфик? Шо это за голая шея? Посмотрите, она меня хочет убить посреди полного здоровья, эта бандитка! — Виола потащила меня в подъезд.
Дома Соломоновна сначала напоила меня чаем с медом, а потом насильно накормила бутербродами с красной икрой.
— Ешь молча, я тебе сказала! И по системе быкицер, то есть быстро. Как чувствовала: оставила в холодильнике икру и не доела. Это наследство от генерала. Он ее здесь метал.
— Что значит: наследство? — я попыталась положить бутерброд на тарелку, но Соломоновна схватила меня за руку и силой всунула бутерброд мне в рот.
— Только не говори мне, что ты с ним рассталась, Виола! Я как раз приехала просить у него помощи, — с набитым ртом промычала я.
— Шкильда, я тебя, конечно, уматерила. В том смысле, шо ты мне дочь. Но у мине такое впечатление, шо где-то я что-то недоглядела. И ты мне родная по крови. Потому что у тебя таки еврейское счастье! С этим счастьем можно спокойно и постепенно прыгать с крыши — в жизни не разобьёшься. Я с генералом рассталась как раз вчера. Он, конечно, мущинка солидный. Вежливый до поноса. И у него гелд, то есть, деньги, сильно жмет карман. Но ты ж знаешь, шкильда, шо я всегда заранее рассматриваю тазобедренную композицию. Так она у него смотрелась таки хорошо, когда он был одет. Но кто ж знал, шо его флейта без футляру совершено расстроена и давно трэснула? Вместо того, шобы мне исполнять симфонию Моцарта, или в крайнем случае «Семь сорок», он мне на этой флейте сыграл кадиш, то есть поминальную молитву.
— То есть, он вообще… никак? — осторожно поинтересовалась я.
— А я за шо? — она возмущенно закатила глаза. — Вместо мощного аккорда мы репетировали гаммы одной рукой и в полдыхания. Лови ушами моих слов: в нашей синагоге давно не было такого шмона, как он устроил мне. А у меня же темперамент! Мне же нужен мущинка, а не пара пустяков.
— Ну все, тогда выхода нет вообще, — на меня накатила такая усталость, что не было сил даже плакать.
Я наклонилась и ткнулась лбом в стол.
