И каждый последующий «Крик» стоил дешевле, чем предыдущий. Потому что цена произведений искусства напрямую зависит от их уникальности. Но здесь особый случай. Об этой картине «Серебряная Адель» никто не знал. И выставлять ее в открытую невозможно. Иначе наследники заявят права. Поэтому картина будет храниться в нашем Ордене столько, сколько понадобится, пока не истечет срок давности судебных исков или не умрут все наследники Климта, имеющие права на картину. Или они будет вынуждены отказаться от прав. Это уже забота юристов Ордена, которые могут разорить наследников, а потом выкупить права на картину. История знает такие примеры. И немало. Но один из вас может сейчас купить ее и тайно владеть шедевром. Естественно, мы обеспечим полную сохранность вашего имущества.
— Это правда? — тихо спросила я Платона.
— О да! — закатил глаза он. — Простые обыватели и не догадываются, что иногда за чьим то внезапным банкротством стоят произведения искусства, которые оправдывают все траты. У Ордена «Лунный свет» есть даже бизнесмены, скупающие компании. Иногда они нарочито вызывают разорение наследников игрой на бирже или используя их слабости: карточные долги, страсть к женщинам, наркотики и прочее. И тогда наследники шедевров вынуждены продать их, чтобы выжить.
— Но картину ведь написал не Климт? — прошептала я.
— Тсс, — Платон прижал указательный палец к моим губам. — Я потом всё объясню, обещаю. Здесь слишком много ушей.
— Итак, стартовая цена: сто сорок миллионов евро! — торжественно объявил Чумной Доктор.
Мне стало плохо. Как можно вообразить такое количество денег? Как выглядят люди, у которых они есть? Нет, не так. У которых есть такая свободная сумма. Ведь не последние же деньги они отдают за картину. Так ведь не бывает, чтобы сегодня купил картину, а завтра не на что колбасы купить.
Вот они, эти люди, рядом с мной. Я огляделась по сторонам. Они стремительно переставали быть людьми. Наверное, коллекционер — это особое состояние, мне непонятное. Они не просто жаждали обладать этой картиной. Они жить без нее не могли. Сквозь прорези масок диким огнём горели их глаза. Языки жадно облизывали губы. Руки дрожали. Они выкрикивали астрономические суммы, перебивая друг друга. Казалось, еще миг — и они сдернут маски. А вместе с ними и человеческий облик, как ненужный уже карнавальный костюм, и вцепятся друг другу в горло.
Господи, они же испугают Сережу! Он сидел лицом к ним, спиной ко мне. Я повернула ребенка к себе и замерла. Он не был испуган. Не был поражен. Он был восхищен всем тем, что здесь творится.
— Сыночек, ты в порядке? — прошептала я ему на ухо.
— Когда-нибудь мои картины будут так же продавать, — шёпотом ответил он. — И ты будешь мной гордиться.
— Я и так тобой горжусь, Сереженька!
— Нет, мам, это не то, — на его губах заиграла взрослая и печальная улыбка. — Я хочу увидеть, как они плачут из-за того, что им не достались мои картины. Я это увижу. И ты тоже. Обещаю!
Я так растерялась, что даже не могла ничего возразить. Сережа воспринимал с восторгом то, что меня пугало. Боже мой, а я ведь совсем не знаю своего ребёнка! Когда он успел вырасти? Когда успел так измениться? Амбициозность — это, конечно, очень хорошо. И в жизни это помогает. Особенно мужчинам. Но я всегда думала, что Сережа характером пошел в меня. А я этой амбициозности лишена начисто. И вдруг сейчас выяснилось, что на Диму он похож гораздо больше, чем мне бы хотелось. Это основная черта моего мужа: огромные амбиции и уважение к большому бизнесу и деньгам.
Мой разум просто перестал воспринимать все эти дикие суммы. Ну как можно вообразить себе сто сорок миллионов долларов? Чемодан денег? Вагон?
— Сто шестьдесят миллионов раз, два… — Чумной Доктор сделал эффектную паузу.
На миг в зале воцарилась тишина. И вдруг в этот краткий миг тишины за моей спиной отчётливо прозвучал знакомый, чуть хриплый голос:
— Сто семьдесят миллионов евро.
Спина покрылась мурашками. Я медленно обернулась. В соседней ложе, в первом ряду стоял Мамикон. У него не было карнавального костюма, если не считать распахнутого черного плаща, белой шёлковой рубахи навыпуск и черных велюровых джинсов. И хотя его лицо было скрыто черной полумаской, я моментально его узнала.
— Это же… — начала было я.
— Умоляю: молчите, Надя! — Платон сжал мои пальцы.
Его руки были ледяными.
— Но…
— Умоляю вас: ни сейчас, ни после не называйте его по имени. И вообще сделайте вид, что мы с ним незнакомы. Это очень важно. Я потом все обьясню.
— Хорошо, — прошептала я.
Но все же не удержалась и снова посмотрела на Мамикона. А он приподнял уголок маски и подмигнул мне.
— Сто семьдесят миллионов евро. Продано! — завопил Чумной Доктор.
— Бастардо! Сукин сын! — пожилой мужчина, который сидел в соседней ложе, сдернул маску, очки и яростно швырнул их в воду. — Мамма миа! — заорал он, ударил по синему бархату кулаком и в воду вслед за очками полетели телефон, записная книжка, ручка «Паркер» и черный плащ.
Участники аукциона начали расходиться, шепча проклятия. Но часть осталась сидеть в ложах. Я хотела встать, но Платон взял меня за руку:
