С самого утра Гринса запрещал себе думать о девушке, но сейчас при мысли о ней у него мучительно стеснилась грудь и пресеклось дыхание. Усилием воли кирси овладел собой, заставив себя вспомнить о Тависе и о том, почему он находился здесь. Сын герцога нуждался в его помощи. Мальчик стоял на пути, еще никому не понятном, на пути, который лишь Гринса прозрел почти до самого конца. Только он один мог помочь Тавису; и одной мысли о Кресенне и о крайних мерах, на которые она пошла с целью остановить его, оказалось достаточно, чтобы он понял, насколько важно спасти мальчика. Какими бы грозными ни казались эти стены, он должен был попытаться. Кроме того (хотя немногие знали это), Гринса располагал собственным оружием — в своем роде таким же грозным.
После короткого привала он продолжил путь и достиг восточного въезда в Кентигерн за несколько минут до вечерних колоколов, возвещавших о закрытии городских ворот. Только в городе он спешился и повел лошадь в поводу через рыночную площадь по направлению к замку, не желая привлекать к себе внимание излишней спешкой. Он оставил лошадь у подножия холма, в общественном загоне, где стояло еще несколько лошадей и волов. Кирси не собирался надолго задерживаться в замке, но не хотел рисковать, оставляя животное на виду.
Бросив короткий взгляд через плечо и убедившись, что за ним никто не следит, Гринса начал подниматься по дороге, которая вела к замку. Силы быстро покидали его. Дневной переезд, хоть и недолгий, утомил кирси, и он еще не вполне оправился после схватки с Хоноком. Для того чтобы пройти мимо стражников, не требовалось особого напряжения магической силы, но Гринса знал, что ему все равно придется трудно, — тем более что на всех подступах к Кентигернскому замку было выставлено по два поста.
Ложь должна была быть простой. Для излишне затейливой лжи у него сейчас не хватило бы магической силы. Поэтому, когда первый стражник преградил Гринсе путь перед воротами, он сказал первое, что пришло на ум:
— Меня вызвал ваш герцог. Он нуждается в моем совете.
Как бы просто ни звучало такое объяснение, в большинстве случаев даже самый тупой стражник в королевстве усомнился бы в нем. Но Гринса сосредоточился и усилием мысли воздействовал на сознание мужчины.
— Ладно. — Стражник отступил в сторону и махнул рукой, пропуская его через ворота. — Герцог уже лег спать, но кто-нибудь устроит тебя на ночлег в замке.
Гринса улыбнулся:
— Спасибо. — Он вошел под каменную арку ворот.
— Эй, там! — крикнул другой стражник, появившийся на пороге караульни. — Кто это?
Выругавшись про себя, Гринса остановился и повернулся.
— Он пришел к герцогу, — сказал первый стражник.
— Разумеется. Но откуда нам знать, хочет ли герцог его видеть?
Стражник снова посмотрел на Гринсу:
— Ты говоришь, он вызвал тебя?
— Да, — сказал кирси, мягко воздействуя на сознание мужчины во второй раз. — Запиской, которую я минуту назад показал вам.
— Все в порядке, Трент, — сказал стражник, оглядываясь через плечо на своего товарища. — Он показал мне записку герцога.
Гринса затаил дыхание. Он не хотел рисковать, тратя свою силу на второго человека.
— Хорошо, — сказал второй стражник, поворачиваясь и скрываясь в караульне. — Пусть идет.
Гринса снова улыбнулся и поспешно прошел через ворота в наружный двор крепости.
Дав такое же объяснение и прибегнув к такой же магии, он прошел через вторые ворота с южной стороны замка. Здесь от Гринсы потребовалось лишь самое незначительное мыслительное усилие, направленное на одного стражника, который убедил остальных своих товарищей. Однако даже от небольшой траты энергии у него закружилась голова. Но теперь отступать было некуда. Со всех сторон его окружали стражники и могучие стены Кентигернского замка. И самое трудное оставалось впереди.
Обычно в этот час он уже спал. Вечерние колокола прозвонили довольно давно, и в замке царила мертвая тишина. Но Фотир лежал в постели, глядя широко раскрытыми глазами на маленькое окошко, в котором мерцали звезды. Ксаверу тоже не спалось, судя по тому, как он ворочался на кровати. Не так уж много дел они переделали за день, чтобы устать. С тех пор как герцог Кентигернский запретил всем близким видеться с Тависом, им оставалось только сидеть в своих комнатах да гулять по внутреннему двору замка. И терзаться тревогой. Для этого у них было предостаточно времени.
Яван, на внешности которого, сколько помнил Фотир, никак не отражалось течение времени, за последние несколько дней постарел лет на десять. Его лицо внезапно покрылось морщинами, и спина ссутулилась, точно у старика.
— Он умирает, — сказал герцог сегодня, глядя в окно немигающим взглядом, как глядел все последние дни. — Мой сын умирает, а я не силах помочь ему.
