– Шурочка? – В голосе матери прозвучало столько возмущения, будто родительница застала нас на чем‑то похуже, нежели прощальный поцелуй. Она решительно развернулась и исчезла в недрах жилища. Не теряя времени, я проворно заскочила в прихожую. В чужой дом, куда Зака никогда не пригласят, он забраться не мог. Блондин не спускал меня странного, дикого взгляда.
– Думаю, в расчете! – дрожа от ярости, процедила я и со всего маху, вымещая злость, шарахнула дверью.
Уперев руки в бока, мама стояла посреди комнаты и всем своим видом демонстрировала неодобрение. В молчании она следила за тем, как я нервно расстегиваю куртку, стаскиваю грязные угги.
– Не хочу тебя учить, конечно, – наконец, не удержалась она, – но встречаться с одним братом за спиной у другого, по меньшей мере, глупо.
– Это не то, о чем ты подумала, – буркнула я, вешая куртку в шкаф.
– Да, кто бы спорил, Александра. – Мама пожала плечами. – Только все равно некрасиво.
– Ты говоришь как мой психиатр? – обозлилась я. Слова родных всегда били по самому чувствительному месту – по совести.
– Я говорю тебе как мать взрослой дочери! – процедила родительница. – Внимание красивых молодых людей – это, без всяких сомнений, окрыляет, но не превращайся в безмозглую пустышку!
Она скрылась в гостиной, оставив меня умирать от злости и стыда. В нашем доме было чревато выплескивать негативные эмоции, скандалить, выделывать фортели, потому что потом обязательно звучали сугубо профессиональные вопросы: «У тебя проблема? Ты хочешь поговорить об этом?» Еще в отрочестве пара подобных «задушевных» бесед научила меня злиться втихомолку и незаметно вымещать ярость на домашней утвари.
После абсурдного подъездного казуса, до слез хотелось перебить все кружки из посудного шкафа, но в кухне, разложив на столе документы и книги, работал отец. Задыхаясь от позора, я со всего маху шибанула ногой по валявшемуся на полу рюкзаку.
Похожую на амфитеатр аудиторию заливал солнечный свет, и в косых лучах лениво плавала меловая пыль. В тишине пробегали едва слышные шепотки, шуршали страницы тетрадей, и у кого‑то настойчиво гудел переключенный на вибрацию мобильный телефон. От скучнейшей лекции по истории философии клонило в сон.
Подтянутый преподаватель, по возрасту чуть старше самих студентов, вдохновенно зачитывал конспект с материалом и изредка поглядывал на слушателей. Глаза у лектора были зеленые, выразительные, и симпатичные барышни на первых рядах влюблено замирали, ловя на лету каждое слово привлекательного педагога. Однако его пытливый взгляд то и дело останавливался на верхних партах, где стоически боролись с послеобеденной дремой последние двоечники, случайно попавшие на лекцию. В том числе, и я.
Уперев носки кед в перекладину под столом и уложив тетрадь на согнутые колени, я лениво записывала лекцию и прикусывала язык, дабы воздержаться от широких сладких зевков. Веки, как проклятые, тяжелели с каждой минутой.
– Правильное написание имени… – Преподаватель повернулся к доске и, поискав кусочек мела, вывел фразу почерком Филиппа:
– Извините, – пробормотал лектор сконфуженно и, схватив губку, попытался стереть надпись. Его рука истерично замельтешила, в воздухе закружилась меловая пыльца, но послание не исчезало, словно его написали на доске масляной краской. Студенческий гул перерос в ехидное хихиканье.
Мне было страшно пошевелиться. После вечеринки прошла неделя, и, не дождавшись возвращения своего подарка, Хозяин Вестич явился за ним лично!
Тут преподаватель, обращенный в марионетку, снова сцапал мел и, отчаянно сопротивляясь чужому велению, криво начертал крупными печатными буквами: «Пожалуйста».
– Мать моя женщина! – в ужасе выпалил побагровевший лектор, проворно отпрыгивая от доски. Молодые люди взорвались издевательским хохотом.
Подхватив рюкзак и конспекты, я вскочила с лавки и поспешно сбежала по ступенькам к преподавательской кафедре.
– Вы что себе позволяете?! – возмущенно прогрохотал педагог, оглядываясь через плечо.
– На поезд опаздываю, – коротко буркнула я, запихивая тетрадь в сумку. – Кстати, у вас красивый почерк.
Негодующий вид онемевшего преподавателя лучше слов говорил о том, что экзамена мне не видать, как собственных ушей. Жалкую тройку не принесет ни блестящий доклад на пятидесяти листах, ни бесстыдно‑короткая юбка, надетая на защиту.
