Смотрю на него молча. Хочется притвориться дурочкой, может быть, даже врать. Я кажусь себе запачканной отношениями с Ковалевым. Всем, что он говорил и делал, всем, что натворила я сама, и тем, как эти отношения закончились. Все кажется некрасивым, каким-то неправильным, унизительным.
Если бы можно было хотя бы утаить!
Глубоко вдыхаю и выдыхаю с каким-то обреченным звуком. Оглядываюсь и понимаю, что мы приехали к спортивной арене.
Говорю честно:
– Не собиралась. Разговор вышел некрасивым, но отношения закончены. А то, что все так получилось, это мои проблемы, не твои.
– Твои проблемы, Рыжик, это отжимания, – хмыкает Наумов, – других у тебя не должно быть.
Чуть приподняв брови, смотрю на него вопросительно:
– Почему?
– Потому что ты со мной.
– Это что-то из пацанских пабликов? – улыбаюсь.
– Это из пацанской головы, Лисий хвост. Не нужно от меня все скрывать. Особенно то, что даже человеку со стороны кажется опасностью.
– Со мной бы ничего не случилось.
– Человек иногда вообще понятия не имеет, может с ним что-то случиться или нет. Я хочу знать о таких вещах, чтобы вовремя тебе помочь.
– Гордей, пожалуйста, только не нужно ничего делать, хорошо? Неприятный момент прошел, и ты уже мне помог тем, что приехал. На этом все.
Он упрямо поджимает губы и смотрит в сторону. Не понимаю, услышал ли он мою просьбу или просто уже принял какое-то решение, но Наумов наконец поворачивается ко мне и протягивает руку:
– Идем, покажу лучше тебе, как спорт может отвлечь от негативных эмоций.
Пока он снова ведет меня за собой к баскетбольному центру, я пытаюсь оценить это иррациональное чувство спокойствия и правильного волнения рядом с Гордеем. Меня немного пугает то, как сильно я ему верю.
– Ты сказал, что я с тобой? – спрашиваю серьезно, возвращаясь к середине нашего разговора.
– Ну да. Вот же мы идем: ты и я. Вместе, – он снова ухмыляется, кажется, очень довольный собой.
– Гордей, – говорю с укоризной.
– Вот именно. Я Гордей. А ты родилась Гордеевой. Разве не так все должно быть?
Все внутри так сладко замирает. Хочу сдержать улыбку, но не могу. Он мне так сильно нравится! Я так быстро влюбилась. Может быть, все и правда должно случиться вот так?
– Ты фаталист? – интересуюсь, пока Наумов придерживает для меня уже знакомую калитку.
Он задумывается серьезнее, чем я рассчитывала. Мы успеваем спуститься к охраннику, который поднимает голову и внимательным взглядом окидывает нас обоих, кажется, приглядываясь в попытке понять, который из Наумовых пришел.
Потом выходит из-за стойки и первым протягивает руку:
– Гордый, приветствую. А твоих-то сегодня нет, только врачи, ты на массаж?
Наумов отвечает на рукопожатие:
– Привет, дядь Лень. Не, мы потренить.
– А, ну давайте. Как барышню зовут?
– Маша, – отвечаю с улыбкой.
– Очень приятно, Маша. А то мне своих запоминать нужно. Ну давайте, бегите.
И добавляет, когда мы уже скрываемся за поворотом:
– Только давайте мне там без всяких! Это самое!..
Я стремительно краснею, а Гордый сначала разражается громким смехом, а потом кричит через плечо:
– Договорились!
Пока я опускаю голову, закрываясь своими рыжими волосами, Наумов сообщает уже мне с отчетливыми хитрыми нотками:
– Но это не точно.
– Дурак, – бью его в плечо и смеюсь.
А Гордей вдруг останавливается посреди коридора и смотрит на меня серьезно, скинув с себя шутовское веселье. Берет прядь моих волос и, переплетая ее между пальцами, говорит:
– Отец был фаталистом.
Замираю. Знаю, что это очень важно, то, чем он сейчас делится. Во все глаза за ним слежу. За мимикой, интонациями.
Наумов закусывает губу, вздыхает как-то мелко, как будто это тяжело ему дается. Потом продолжает:
– Он всегда говорил, что у всех событий есть смысл. Что, если ты однажды каким-то образом поступил, сделал выбор, значит, в тот момент иначе не мог. И что судьба ведет тебя странными дорожками, но всегда в определенные точки.
Чувствую, как мне пережимает горло. Беру Гордого за свободную руку, переплетаю наши пальцы и крепко сжимаю.
Он смотрит мне в глаза и с болью в голосе говорит:
– Иногда мне отчаянно хочется доказать, что он был не прав. Потому что у смерти хорошего человека, который оставляет жену, троих детей и собаку, нет смысла. Это просто тупая абсурдная жестокость. Она не может вести ни в какие точки, о которых папа любил повторять. Но иногда мне все же кажется… что я чувствую эти дорожки.
Судорожно вдохнув, подаюсь вперед и обнимаю его, сцепляя руки на спине под распахнутой курткой. Прижимаюсь изо всех сил. Возможно, так сильно, что начинаю чувствовать не только его крепкое тело, но и хрупкую душу, и невероятной силы стержень, который оброс трещинами, но так и не сломался.
Гордей обнимает в ответ, и мы стоим так целую вечность. Молчим, но как будто продолжаем разговор на каком-то другом уровне. У этой энергии между нами такая удивительная сила и природа, что мне начинает казаться – отец Наумовых во всем был прав.
