Мама все еще говорит. Рассказывает, как папа поехал провериться, когда боль не прошла. Как врачи взяли несколько анализов, а потом раз – сюрприз! Рак поджелудочной железы, четвертая стадия. С метастазами. И распространился далеко за пределы поджелудочной.
– Так что нам делать? – хрипло спрашиваю я. – Что мы вообще можем сделать?
– Единственное, на что мы способны, – регулировать симптомы. – Мама снова берет меня за руку. Пальцы у нас ужасно холодные. Мы с ней как два слипшихся кубика льда. – Милый, речь идет об уходе в последние отведенные ему дни. Мы даже не успеем переоборудовать дом в хоспис, так что он останется здесь до… – она осекается.
– Хоспис? – сдавленно повторяю я, не в силах сдержать стон. – Серьезно, что ли?
Она кивает.
Почему все это происходит? И почему именно
Гребаный рак. Гребаная болезнь, которая пытается украсть у меня папу. Я отказываюсь верить, что ничего нельзя сделать.
– Должен же быть какой-то способ, – говорю я.
– Никаких вариантов. Рак проник в органы. Распространился по всему телу, – она рвано выдыхает. – Онколог говорит, ему осталось несколько дней.
Я так ошеломлен, что не могу отвести от мамы взгляда, а внутри снова закипает гнев.
– И почему же, черт возьми, ты ничего не сказала нам раньше?
– Потому что он не хотел, – настаивает она. – Он не хотел, чтобы его дети знали, что он умирает. Не хотел, чтобы вы стали иначе к нему относиться. Он не…
– Нет, я услышал достаточно, – я резко встаю. – Я хочу повидаться с отцом.
Мама ведет меня вверх по лестнице, в отделение онкологии. Мы останавливаемся в приемной, и я мельком вижу сестру. Мэри-Энн бросается ко мне и сжимает в объятиях. Она не плачет, но вид у нее ужасно напуганный. Запрокинув голову, она смотрит на меня и говорит:
– Папочка скоро умрет.
И в этот момент я готов разрыдаться.
– Знаю, – я опускаюсь на колени и снова ее обнимаю. – Я сейчас вернусь, малышка, ладно?
Мама ведет меня по коридору и останавливается перед закрытой дверью.
– Он здесь. Я дам вам немного времени наедине.
Кивнув, я толкаю дверь и захожу в палату. Помещение белое и стерильное, а гудение приборов нарушают только редкие сигналы и приглушенный звук шагов из коридора. Жалюзи закрыты, а флуоресцентный свет бьет по глазам.
Я заставляю себя сосредоточиться на кровати. На кровати, где лежит мой отец.
Поверить не могу, что мы виделись всего несколько дней назад. Под глазами у него темные круги. Лицо испещрено морщинами – он всегда любил посмеяться, и теперь следы былого веселья особенно отчетливы. А еще он выглядит так, будто за сутки похудел фунтов на пятьдесят[40].
Как вообще это случилось? Каким образом он так быстро угас?
– Привет, сынок. – Голос у него хоть и тихий, но твердый. Такой же, как всегда. Папин голос.
– Надо было сказать мне, – бесцветно говорю я.
Я останавливаюсь в изножье кровати. Мне не заставить себя сесть на стул возле него. Мой взгляд скользит по папиным ладоням, по его рукам, по капельнице и трубкам. Мама сказала, он на куче обезболивающих, но взгляд у него ясный.
– Я не хотел, чтобы ты волновался.
– А как не волноваться? Взгляни на себя! – я, не сдержавшись, повышаю голос. Потом, спохватившись, перевожу дух. Сердце бьется как ненормальное.
– Подойди, сядь.
– Нет.
– Шейн.
Ощущение собственной беспомощности сдавливает горло. Я в шаге от того, чтобы рухнуть на пол и залиться слезами. Понятия не имею, что делать, но я не могу просто сдаться. Как только я приму происходящее, все станет правдой.
Вот только папа смотрит с такой мольбой в знакомых карих глазах. Я молча подхожу ближе и сажусь на стул. Во всем моем теле – слабость. Вокруг остро пахнет антисептиком, и я с трудом сдерживаю тошноту.
– Я не хотел ничего говорить вам с сестрой, потому что тогда все оставшееся нам время вы бы постоянно грустили и волновались и чувствовали себя несчастными. Я хочу, чтобы вы запомнили меня не таким. Черт, я бы предпочел, чтобы тебя и сейчас здесь не было.
– Вот спасибо.
– Я не в этом смысле. Я в том смысле, что… Мне бы хотелось, чтобы все случилось во сне или как-то так. Быстро. Без предупреждения. Чтобы не пришлось лежать здесь, а вам не пришлось смотреть, как я умираю, – он отворачивается, и я вижу, как губы его кривятся от злости. Впрочем, когда папа снова устремляет взгляд на меня, в глазах его читается покорность. – Я хотел избавить вас от боли.
– Но это невозможно. От такого ты нас не защитишь.
– Я защищал вас всю вашу жизнь. Это мой долг. Я ваш папа. Я пытаюсь убедиться, чтобы несчастья вас не касались.
Его слова – как нож по сердцу. Несчастья
Нельзя спасти.
Его ждет смерть.
