– Чертовски верно. – Дыхание его снова становится поверхностным, а голос дрожит от переизбытка эмоций. – Запомни: где бы я ни был, я всегда рядом. И всегда буду присматривать за тобой.
Я сжимаю его руку, ощущая невыносимую тяжесть неизбежной утраты. Я так не могу. Не могу попрощаться с ним. У меня болит душа при мысли, что это, возможно, один из последних наших разговоров. А ведь этот человек определил всю мою жизнь. Привил мне ценности, по которым я живу по сей день. Что, черт возьми, я буду делать без его мудрых советов? Кто будет меня направлять?
– И я прошу тебя пообещать мне, что ты не свернешь с пути, который мы помогли тебе проложить. Ты поедешь в Чикаго и зарегистрируешься в тренировочном лагере. Ты выйдешь на лед в первой игре НХЛ и, посмотрев вверх, вспомнишь, что я там, что я смотрю на тебя.
Я снова начинаю плакать.
– Пообещай, Шейн.
Мне удается кивнуть. Я крепче сжимаю его руку.
– Обещаю.
– Хорошо, – он тихо посмеивается. – Осталась всего одна просьба, клянусь, больше ничего не потребую.
У меня не выходит рассмеяться в ответ. Душевная боль слишком велика.
– Пообещай, что позаботишься о маме и сестре. Мне надо услышать, как ты это скажешь.
– Конечно, позабочусь. Я всегда буду заботиться о них.
– Хорошо, – повторяет он.
На мгновение в палате повисает тишина. Я слушаю, как папа дышит – кажется, снова поверхностно. Слабо. И взгляд у него затуманивается.
– Ты как? – спрашиваю я.
– Да просто устал. Может, немного вздремну.
– Мне позвать маму?
– Давай.
Утерев слезы, я направляюсь к выходу, но у самой двери папа окликает меня.
– Я люблю тебя, сынок.
– Я тоже люблю тебя, папа.
Три дня спустя отец умирает.
– Ты нормально? – беспокойно спрашивает Диана.
На дворе воскресенье. Пять дней назад папа умер в больнице. Я, мама и моя сестра были рядом.
Не знаю, может, он специально все так устроил. Может, знал, что все случится
– Может, сходишь за мамой, приведешь ее сюда? Побудем немного вместе, вчетвером.
Мэри-Энн тут же бросилась вниз, а вернулась уже с мамой. Через пятнадцать минут папы не стало.
Думаю, у него было предчувствие.
Теперь мы дома, в Хартстронге. Собралась толпа соболезнующих, и горе витает в воздухе подобно густому, удушающему дыму. Все тихо переговариваются, время от времени кто-нибудь шмыгает носом. В углу гостиной – стол, утопающий в цветах и венках, на нем – большое черно-белое фото моего отца. Я не могу смотреть на него без слез, а потому стараюсь держаться от этого угла как можно дальше.
На сами похороны допускали только ближайших родственников. Папу похоронили в Берлингтоне, рядом с его родителями. Они тоже оба умерли молодыми – я понял это, стоя на кладбище и глядя на их памятники. Дедушке на момент смерти было чуть-чуть за шестьдесят, бабушке – пятьдесят пять. Жизни обоих унес сердечный приступ. А вот на папину долю выпал сраный рак, которого у него в семье вообще никогда не было. У вселенной хреновое чувство юмора.
Когда мы вернулись из Берлингтона, Диана ждала нас дома. Она приехала заранее – помочь маминым родителям подготовить дом к поминкам. Теперь она стоит рядом. На ней черное платье до колен, а с лица не сходит встревоженное выражение.
– Что? О, я в порядке.
Озираясь, я гадаю, сколько еще нам придется здесь пробыть, сколько все эти люди будут находиться у меня дома, подходить с печальными лицами и выражать соболезнования. Люди повсюду. Кого-то я знаю, кого-то нет, и бесконечный поток лиц складывается в размытую мозаику горя.
Я стараюсь сохранять спокойствие, держать себя в руках, но у меня уже пот начинает течь по шее. Комната расплывается перед глазами. Хочется сбежать, пока меня не настигли очередные дальние родственники, с которыми я не виделся годами. Все они говорят одно и то же: какая трагедия, что у меня больше нет отца, как они мне соболезнуют. Все вокруг медленно тускнеет, пока знакомый голос не возвращает меня в реальный мир.
– Шейн. Не похоже, что ты в порядке.
– Просто не хочу здесь находиться, – шепчу я Диане.
– Знаю. – Она берет меня за руку и слегка сжимает пальцы.
Мама вместе со своей сестрой-близняшкой, моей тетей Эшли, стоит у стола с закусками. Глаза у нее покраснели от слез, пролитых на похоронах. Она сжимает в руке бумажный платочек и время от времени рассеянно промокает лицо. Люди поочередно подходят выразить ей свои соболезнования.
В другом конце комнаты Джиджи и Райдер разговаривают с моей сестрой.
Господи, моя сестра! Она лишилась отца. Мы оба лишились. Но она еще такая маленькая. Я-то, по крайней мере, провел с ним почти двадцать два года, а ей всего десять.
Мэри-Энн замечает мой взгляд, и уголки ее губ слегка приподнимаются в печальной улыбке. У меня разбивается сердце, и я крепче сжимаю руку Дианы.
