— Как много сейчас подобных случаев, — негромко, спокойно отметила Джекки Кеннеди. — Когда я была моложе, мне хотелось раздать все деньги, мои и Джона, бедным. Вообще всем бедным, неважно где — в Бостоне или в Калькутте. Увидев чужого голодного ребенка, я лишалась аппетита. Плакала, переживая за уродов и калек. Потом поняла: все во власти Божьей. Бог дал Бог взял. Не мы придумали этот свет, не мы установили в нем порядок вещей, не нам его и менять. Я убеждена, что где-то существуют незримые, но высшие весы, и на них каждому человеку отмеряется его доля радости и печали.
— А если этих отмеренных на точных весах радостей у кого-то вовсе нет и вся жизнь состоит из одних печалей? — упрямо спросила Рейчел.
— В таком случае, моя дорогая, словно успокаивая ее, произнесла Джекки, — этих радостей было с избытком у его предков или будет у потомков. Впрочем, давайте пошлем этой женщине и ее сироткам сладкого пирога. Я думаю, им будет приятно.
— Да, — рассеянно согласилась Рейчел. И подумала: «Если она… если они еще живы».
Ярдах в трехстах от того места, где находились женщины, из воды выбежали Маркетти и Лэсси. Собака подбежала к Джерри и улеглась у его ног. Маркетти тоже подошел к боссу, спросил: «Я вам не нужен, сэр?». Джерри молча покачал головой, посмотрел на итальянца, как показалось Джону, неприязненно, даже зло. Маркетти быстро пошел к «женскому» тенту, гоня перед собой ногами разноцветный мяч. Вскоре с ним поровнялась Лэсси. «Приятный мальчик этот Дик, — думала, наблюдая за Маркетти, Рейчел. — Не заумный, не задавака. Остроумен. Жадноват до денег. Видимо, маловато их было в его семье».
— Джекки, дорогая, как вы думаете — Дику хватает этих самых жизненных радостей, отмеренных судьбой?
Джекки с искренним удивлением посмотрела на Рейчел. Рассмеялась: «Вообще-то из меня плохая гадалка. Что же касается Маркетти, то я о нем, честно говоря, задумывалась меньше, чем о нашей Лэсси. Гор-р-раздо меньше!».
И Джекки захлопала в ладоши, закричала: «Лэсси! Лэсси! Ко мне!». Оставив мяч, собака бросилась к хозяйке. «Аристократка! — обиженно подумала о Джекки Рейчел. — Собака ей ближе, „гор-р-раздо“ ближе, чем этот парень…». Маркетти подошел к Джекки, заговорил о чем-то. Джекки охотно ему отвечала. На лице Маркетти, словно приклеенная, была его обычная сладкая улыбка. Джекки тоже улыбалась, но механически, бездумно. «Вот две маски на лицах, — Рейчел встала, налила себе сок, потрепала за ухом Лэсси. — Обе вызваны к жизни необходимостью. Только одна всячески хочет привлечь к себе внимание, а другая всячески хочет себя от него оградить… Впрочем, Бог с ними, с масками. Загадочно ведет себя последнее время Маркетти. Вдруг стал ни с того ни с сего за мной ухаживать. Чуть ли не пытается роман завести. Зачем? Совратить беременную жену Джерри Парсела? Зачем? Конечно, кому не хочется нравиться? И Джерри ревнует — а он ревнует, я это вижу! — это и забавно и приятно. Только не надо близко подходить к грани, которая запретна и которую преступить — грех… А Джерри может быть бешеным. Я пока не видела, но слышала и — главное чувствую, что может». Ричард Маркетти наклонился теперь к Рейчел, чуть ли не к самому ее уху. шепчет что-то смешное, не фривольное, а так, чуть-чуть. Вроде бы все это можно было сказать вслух, ведь в том, что он шепчет, нет ни тайны, ни непристойности. Но он шепчет ей все это чуть не в самое ухо, усы и губы вот-вот его коснутся. А Рейчел не отталкивает его, она смеется, она поощряет этот флирт.
После ленча Джерри и Рейчел прогуливались в декоративном парке ранчо. В центре его размещалось небольшое проточное озеро. В нем царствовал «хозяин» — так называл огромного аллигатора менеджер ранчо. Было приятно не спеша идти по тенистым аллеям, через лужайки, через старинного вида мостики над многочисленными ручьями. Духота томила, Рейчел обмахивалась большим японским веером.
