Сото подергала из стороны в сторону губками, как делала это всегда, когда требовалось основательно подумать, и вновь «нарисовав» на своем кукольном личике столь же деланную улыбку, произнесла.
– Не вернется, да? И-осень-то харасо! Пусть будет другой казачий офицера, но тоже… Курбатова.
– То есть назначить командиром другого офицера, который станет действовать под фамилией Курбатова? Вряд ли кто-либо из моих орлов согласится на такое: от имени своего, а значит, и славы воинской, отрекаться.
– Вы, господина генерала, прикажете, офицера согласится. Не согласится – пусть делает себе харакири.
– Да иди ты со своим харакири! – взорвался Семёнов. – Хотите, чтобы мои отряды действовали в Даурии до тех пор, пока красные не взъярятся? А чтобы доказать потом, что Япония была против этого вторжения, военное командование заставит меня и моих старших офицеров кончать жизнь самоубийством. Ни хрена у вас так не выйдет, господа самураи.
– И-правильно, заставит, – все так же лучезарно улыбалась Сото, словно не с жизнью покончить предлагала своему генералу, а объяснялась ему в любви.
– Какая же ты паршивка, Сото! – уже без какой-либо нежности сказал атаман.
– И-паршивка, да! – охотно согласилась японка. – И-осень-то харасо!
Семёнов схватил бутылку, заглянул в неё, чтобы убедиться, что она пуста, кликнул официанта, забыв, что находится в номере отеля, а не в интим-кабинке ресторана.
– Сабельно, азиат твою мать, сабельно! Я ожидал другой встречи… Сотник один, по имени Соломаха, незабвенной памяти, когда-то, еще в Гражданскую, служил у меня. Так он, когда в судьи его определили, свой, «соломахинский», закон в оборот ввел: «Если человека нельзя приговорить к расстрелу, то его следует расстрелять без приговора!». Я-то думал, что Соломаха один такой на весь Дальний Восток выискался, а японцы, оказывается, все давно «осоломатились»!
– И-не волнуйся, господина генерала. Сото поможет тебе и-правильна сделать харакири. Вот увидишь: у тебя получится и-лучсе, чем у всех твоих генералов и полковников, – ободряюще заверила его японка.
– По-твоему, им тоже приказано будет пойти под харакири?
– И-приказано. Генерала и полковника всей семёновский армия. Но это же харакири! И-осень-то харасо! Как истинные самураи, – ослепительно улыбалась японка, преисполненная важностью своей «приятной» миссии. – За непослушание императору. – И это мне, русскому казачьему атаману, предлагают сделать себе харакири?! – не удержался главком, все еще не в состоянии отвести взгляд от лучезарной улыбки Сото. – Мне, атаману Семёнову, азиат твою мать?!
Пока атаман, обхватив голову руками, думал над своей горькой казацкой долей, японка поднялась и, едва слышно прошелестев мундиром, исчезла в соседней комнатке. Там она разделась и легла, укрывшись полупрозрачным шелковым покрывалом.
Минут десять она ждала так, глядя в низенький потолок и блаженно улыбаясь. Время от времени слегка поворачивала голову и приподнимала крохотный точеный подбородок, прислушиваясь к тому, что происходит за тонким простенком. Она терпеливо ждала, когда мужчина придет в себя от услышанного, чтобы затем войти в её спальню.
Все это время атаман Семёнов неподвижно просидел в одной и той же позе: отчаявшись, упершись локтями в столик и обхватив голову руками. Он чувствовал себя оскорбленным, но понимал: извиняться перед ним никто не будет. Да и некому. Кроме разве что императора Хирохито, который, очевидно, еще никогда и ни перед кем не извинялся.
О женщине за стенкой он уже не вспоминал. В эти минуты её попросту не существовало, как, впрочем, и всех женщин мира. К тому же атаман не был в курсе, может ли он войти к Сото после состоявшегося только что разговора, и как японка отреагирует на его появление. Поэтому на несколько минут он как бы впал в полузабытье.
– И-пойдут ваши казаки за граниса, генерала? – неожиданно вернул его к действительности нежный голос Сото, которую еще полчаса назад он обожествлял.
Семёнов мог бы не отвечать. Он мог бы послать её к черту и хлопнуть дверью. Но атаман догадывался: она спрашивает сейчас не из любопытства. К тому, кто её прислал из штаба Квантунской армии, ей нужно вернуться с конкретным ответом.
– Не твоего ума дело! – грохнул он кулаком по столу. – Как решу, так и будет. Прикажу – и пойдут мои казачки, а не прикажу…
– И-осень-то харасо! – не дала ему договорить японка. – И-когда вы им прикажете, господина генерала?
– Завтра же и прикажу! – резко ответил Семёнов, хотя знал: никакого приказа не последует и последовать не может.
– И-осень-то харасо! Прикажешь завтра и харакири будешь делать завтра, а не сегодня. Или будешь делать харакири прямо сейчас? – уже откровенно издевалась над ним женщина, чего в Японии по отношению к мужчинам обычно никогда не позволяется.
– Разогнался! – проворчал Семёнов и, понимая, что на сегодня любовь исключена, поднялся, чтобы решительно уйти. Навсегда.
– И-осень-то харасо! И-что сейчас генерала делает: он делает себе харакири или идет в постель к Сото?
Эти слова остановили Семёнова уже у порога, как выстрел в спину.
