– Вы о физической силе? – ухмыльнулся Живалов. – В диверсионной выучке она мало что значит, уж поверьте мне. Тем более что в выносливости я Курбатову не уступал. Нет-с, не уступал. Инструктора школы могут подтвердить это. Как, впрочем, и сам фюрер наш, полковник Родзаевский.
– В японской школе, говорите, в соболях-алмазах? – слегка изменил ход своих нервозных размышлений Семёнов. – Значит, вы знаете, что работать, в конечном итоге, придется на японскую разведку?
– Так точно-с, – все с той же подобострастной угодливостью отвечал Живалов. – Все под японцем ходим-с. Японец платит-с, а мы – служим-с! Таков порядок.
– Вот он, каков молодой казак нынче пошел! – назидательно молвил генерал, обращаясь к адъютанту. – «Японец платит-с, а мы служим-с!». И никакой тебе тоски по службе царю-батюшке. Никакого понятия об офицерской чести. О чести русского офицера, в соболях-алмазах!
– По поводу чести нашей сомневаться не извольте-с, – невозмутимо заверил поручик. – О ней мы завсегда-с…
Семёнов отошел к столу, налил себе водки, не предложив рюмки офицерам, выпил и, утерев усы и губы рукавом казачьего бешмета, процедил:
– Быть такого не могло, чтобы самого Курбатова превзошёл кто-то, в соболях-алмазах!
– Это уж, как изволите понимать, господин генерал, – и на сей раз ничуть не стушевался новоявленный командир маньчжурских стрелков.
– И никогда впредь не смейте утверждать, что вы когда-либо учились в одной разведшколе с Курбатовым, – пронзил его презрительным взглядом атаман. – Во всяком случае, в моем присутствии – не сметь.
– Это ж почему, господин генерал? Вместе по всему курсу прошли. Да-с, по всему.
– Именно поэтому впредь никогда не решайтесь утверждать сие. Ни в одном приличном обществе, особенно в офицерском. Вы поняли меня, поручик?
– Как прикажете-с, господин генерал, – Живалов поражал атамана своей невозмутимостью.
– И никогда, по крайней мере, при мне, – наливались кровью глаза атамана, – не сметь заявлять, что вы вообще были знакомы с Курбатовым!
– Как прикажете-с, господин генерал.
– Потому что Курбатов – это Курбатов. Именно с него началась слава маньчжурских стрелков.
– Как изволите считать, господин генерал.
– А теперь вон отсюда! Я сказал: вон! – в ярости заорал генерал, надвигаясь на командира разведывательно-диверсионной группы.
– Прошу извинений, ваше превосходительство, – Живалов без тени смущения поклонился главкому, демонстрируя, как давно привык к тому, что его пинают всегда, везде и кому не лень.
– Изъясняйтесь на своем приказчицком наречии с красными, – брезгливо проворчал Семёнов. – Им этот язык более понятен, нежели казакам! – метнул он уже вдогонку диверсанту, поспешно уходившему из кабинета под прикрытием Дратова.
– И-к вам и-женсина, господина генерала.
Теперь атаман старался бывать в отеле военной миссии в Тайларе как можно чаще, зная, что здесь его ждет постоянно отведенный для него номер и «узкоглазая паршивка» Сото. Её отъезд в Европу был отложен. Очевидно, командование сочло, что сейчас она нужнее здесь, под боком у русского. Причем Семёнов не без основания полагал: на решение это повлияла беседа с генералом Судзуки. То ли слишком подозрительным показалось японцу его стремление как можно скорее отправить Сото подальше от себя, то ли, наоборот, почувствовал, что он увлекся японкой, поскольку печется о её судьбе.
Впрочем, всё это не важно. Главное, Сото все еще здесь, в Маньчжурии, что она рядом с ним. Как только атаман появлялся в Тайларе, в его номере в «Сунгари» тотчас же начинала хозяйничать эта прекрасная японочка.
– Какая еще женщина, в соболях-алмазах? Какая женщина нужна мне здесь, когда у меня есть ты?
– И-это есть и осень-то красивая руськая женсина. – Ревность оставалась такой же недоступной для этой азиатской красавицы, как и чувство юмора. Из всего набора чувств и влечений, которыми, исключительно по неосторожности своей, Господь наделил женщину, Сото признавала только постельные ласки да ироничную покорность своему повелителю.
– Ну, если даже ты считаешь её красивой…
– И-осень-то красивой.
Сото поставила на стол перед Семёновым поднос с двумя чашечками саке, двумя плошками риса и мисочками, в которых благоухали восточными приправами куски жареной осетрины.
– Русская, говоришь? – заколебался генерал. – Кто же она такая, если русская? Ну-ка зови её сюда, в соболях-алмазах. Где мой адъютант, полковник Дратов?
– И-полковника куда-то усел, – пролепетала Сото. Её миниатюрные нежные губки напоминали розоватые лепестки цветков сакуры. Слова, что сюсюкающе слетали с них, Семёнову хотелось снимать обветренным ртом, словно росу с утренних вишенок.
Он только что прибыл, чувствовал себя слегка усталым после тряского маньчжурского бездорожья и жаждал только одного – немного отдохнуть в объятиях своей «паршивки». И ни одна русская женщина, при каких бы телесах и искушениях она ни предстала бы перед ним, не могла подарить и тысячной доли той необычной неги и изысканно-бесстыдных ласк, которыми награждала его юная возлюбленная.
– И-я и-могу позвать эта руськая женсина? – напомнила о себе Сото.
