– В первую очередь, я хотела попросить прощения, – ладони её легли одна на одну, пальцы бессознательно начали царапать, раздирать тонкую кожу, – мне бесконечно жаль, правда. Я знаю, что воровству нет никаких оправданий и знаю, что не имею права просить тебя о снисхождении, – она осознала, что всё это время разглядывала собственные руки, не смотрела на него, резко подняла голову, столкнулась с внимательным взглядом, – но я всё равно прошу. Это бесстыдно и бессовестно, но я потеряла и стыд, и совесть уже давно, – вздёрнула подбородок, придавая силы своим словам, – поэтому я прошу тебя. Прошу тебя, прости меня. Ты был во многом прав. Когда сказал, что я шлюха, был прав тоже, – она силой выталкивала из себя эти слова. Она впервые собиралась признать то, что сделала.
– Нет, – Тэхён оборвал её, голос его был строг, – не стоит на себя навешивать всё, что я наговорил в порыве злости. Я тоже был не прав, – он не просил прощения, он признавал свою неправоту, только Дженни от этого было ещё сложнее, ещё невыносимее.
Но она решилась. Она сделала этот выбор уже давно, наверное, в тот самый момент, когда поняла, что в Тэхёна влюбилась. Она не жалела, что так долго тянула с признанием. Конечно, если бы сразу всё раскрыла, было бы легче. Как отодрать пластырь: быстро и резко, зато почти без боли. А она мусолила его, пыталась приладить, хотя пластырь этот давно уже стал бесполезен, заносил инфекции и ни капли не защищал. Дженни не жалела.
– Я расскажу тебе, – сказала она, – почему так с тобой поступила.
И она призналась ему. Ровным, спокойным голосом рассказала про то, как бежала, теряя тапки, за отцом. Как бегала по улицам и звала его, и умоляла вернуться, и её продолжать любить, а он всё не приходил, и не появился до сих пор. В полиции его признали без вести пропавшим, а Дженни посоветовали смириться с тем, что она его больше никогда не увидит. Загинул отец, сказали, пока нелегалом пытался через границу пробраться, сбегая от кредиторов. Может и получилось у него, да только такие обратно не возвращаются. Дженни о своём расследовании Джису не говорила. Не зачем той было знать.
Она рассказала ему о старшекласснике, чьего имени не помнила, и у Тэхёна сжимались кулаки, вены ходили ходуном, но он не перебивал её и не останавливал. Она рассказала о семье Сынчоля, благодаря которой Дженни вообще смогла позволить себе университет. С горькой улыбкой поведала о том, что их отношения на расстоянии и месяца не продержались, и перед ней не объяснились и не извинились, он просто пропал с радаров. «Недавно видела его в инстаграме. У него девушка и собака. Как я когда-то мечтала», – призналась Дженни. Она дошла до той части биографии, где в жизнь её вошли клубы и Пак Хисын, и голос впервые подвёл её. Она засипела, откашлялась, сделала несколько глотков.
– Не надо, – попросил Тэхён, подливая в её кружку кипяток, – не продолжай. Тебе тяжело.
– Я не дошла до самого интересного, – сказала Дженни, и улыбнулась, как сумасшедшая.
Про Хисына она говорила дольше всего. Она вспоминала их свидания, в подробностях описывала начало их отношений и то, какой защищённой она себя чувствовала. Тэхён хмурился, брови его сдвигались всё сильнее, и Дженни не понимала, что таится за его злостью. Он её так ненавидит? Или Хисына?
– Он хотел пробовать разное, – подбирая слова, стараясь не срываться на шёпот, чтобы было проще, говорила Дженни, – в постели. Постоянно что-то придумывал. Он покупал игрушки, и сперва это было даже забавно. Я никогда такого не пробовала, не знала, что с телом можно такие махинации проводить. Но в этом оказалась вся загвоздка. Я оказалась просто телом, понимаешь? – Она отпустила, наконец, своё сознание, и слова полились из неё, заполонили всё пространство, зажужжали, забились в щели, и глядели на неё оттуда, испуганные, что снова запихнёт их Дженни обратно, и не выпустит больше, не даст свободы. – Сперва была душой и личностью, а потом осталась телом. Я пыталась полюбить то, что он со мной делал. Он обожал экспериментировать. Не вместе, а только я. Я должна была выходить на улицу голой, я должна была засовывать в себя сразу несколько игрушек, я должна была наряжаться, как последняя шлюха, и стоять на трассе, чтобы он притворялся, будто меня снимает. Я пыталась полюбить постоянное ощущение униженности. Но не смогла. Я была ему должна, он постоянно делал какие-то подарки, он оплатил реабилитационный курс для Джису, он много чем мне помог. И поэтому я не могла отказать. Нет, – она помотала головой, не заметила, что снова уставилась на свои пальцы, на ногти, которые расковыряли кожу на ладони в кровь, – я не могла ему отказать, потому что жалела его. Он очень хотел любви, и я думала, что смогу ему его дать. Меня никто не любил, а я могла другого человека таким счастьем одарить, – она усмехнулась грустно. – Только вот никому моя любовь не нужна, никому.
– Дженни, – он потянулся через стол, разобрал клубок из её ладоней, – пожалуйста, остановись. Не надо так себя мучить.
