Когда Генри поцеловал её напоследок в щёку, слюняво, как рыба, захватывая её кожу, всасывая внутрь себя, она стерпела и пожелала ему доброй ночи, а потом проклинала его несколько месяцев, до тех пор, пока не закончились у неё в голове идеи для новых пыток. Генри должен был пройти восемь кругов ада, и остаться кипеть в смоле под надзором Гериона, и чтобы черти вонзали в него багры при каждой попытке выбраться.
Девятый круг был припасён для главного её мучителя. Три великих предателя было у Данте: Иуда, Брут и Кассий. Дженни надеялась, что для Пак Хисына Люцифер тоже освободит местечко, и заморозит его в ледяной горе, и вечность он будет ощущать то, что случилось с ней – бесконечный, пробирающий до костей, до души и до сердца холод.
Когда она спустилась к нему в машину, вид у Хисына был победоносный и радостный, и он потянулся к ней, чтобы обнять, чтобы погладить по волосам и прошептать в ухо очередной обман, как делал он всегда, после каждой новой забавы. Дженни отшатнулась от него. Она смогла говорить с ним только благодаря льду, сковавшему внутренности, не растаявшему даже под горячей водой, даже под напором крови её, бурлящей и жаждущей отмщения.
– Я ухожу, – сказала тогда Дженни. – Ты долго превращал меня в ту, кем я стала. Благодаря тебе я знаю свою цену, знаю, как дорого могу стоить. Поэтому запомни этот вечер, – она смотрела ему в глаза, и не находила там понимания, только обиду на то, что всё идёт не по его изначальному плану. Детская обида, которую раньше она принимала за чистоту души, была лишь прикрытием, лишь его способом утащить её в свои сети. – Сегодня ты попробовал себя в роли сутенёра, я же стала проституткой. Не знаю, что пообещал тебе Генри, обещал ли вообще что-то, или ты из чистого альтруизма решил доверившуюся тебе девчонку так использовать, но это неважно. В качестве процента я забираю себе всё то, что ты для меня сделал. Спасибо, – она коротко кивнула головой. – Остальное в коробках. Прощай.
Она развернулась и заставила свои ноги, ватные и непослушные, делать шаг за шагом, пока Хисын не остановил её, не дёрнул со всей силы за волосы, не развернул и не влепил пощёчину. Он, наверное, только так драться и умел. Удар был несильный, но Дженни, давно потерявшая равновесие, упала.
Он смотрел на неё сверху вниз, орал что-то про неблагодарных малолеток, но она не слышала. Не могла сфокусироваться на его словах, они пролетали мимо неё, оставляя лишь лёгкий след, но не задевая. И Дженни поднялась, и не обращая на него никакого внимания пошла дальше, не замечая даже, что потеряла одну туфлю, что хромает на обе ноги.
Он дёрнул её ещё раз, и Дженни удержалась. Звон в ушах заглушал его крики и ругательства, и она тупо смотрела в его рот, пытаясь понять, что он от неё хочет. Не выходило.
– Я больше ничего тебе не должна, – произнесла она и немного испугалась из-за того, что собственных слов не услышала. – Я всё тебе отдала.
Она не могла слышать ответа, и читала по губам. Выходило плохо, она разбирала только отдельные слова, и этого не хватало для того, чтобы полностью осознать его претензии.
– Сука, – орал он, брызжа слюной.
– Неблагодарная, – тряс он её за плечи.
– Деньги, – вдалбливал ей в голову вместе с ударами по щекам, чтобы очнулась, видимо.
Ничего ему не помогало, Дженни продолжала тупо вглядываться в его лицо, ничерта не слыша и мало что понимая. В ней не осталось боли и стыда, ей было всё равно на то, что люди, которых на оживлённой даже в столь поздний час улице, было достаточно, останавливались, наблюдали за развернувшимся перед их глазами действом. Взрослый мужик орал на девчонку, одетую лишь в короткое платье и декоративную шубку, босую на одну ногу, не накрашенную, и от того выглядящую едва ли на шестнадцать. О чём они думали? Почему не вмешивались? Наверное, предполагали, что отец ругает нерадивую свою дочку, шастающую по клубам в такое недетское время.
Мог ли кто-то из зевак этих, ни в чём неповинных, невольных свидетелей её унижения, догадываться о том, что происходило там, на старой улице, среди роскошных домов и таких же роскошных баров? Вряд ли. Дженни не хотела, чтобы кто-то знал. Она просто повторяла Хисыну раз за разом: «Я больше ничего тебе не должна», и он, оглянувшись на десятки телефонов, направленных на него, сдался, отступил.
Она кое-как добрела до остановки, поняла, что до первого автобуса осталось ждать всего полчаса, и совершенно не чувствуя холода, решила остаться. Даже тогда она думала о деньгах. Сидя на лавке, поджав под себя ноги, Дженни раскачивалась из стороны в сторону, и тихо мычала. Просто чтобы не разреветься. Её горло хотело кричать, но она ему не позволяла, и поэтому тихонько, сквозь закрытые губы, издавала слабые, непрестанные стоны.
