Она помнила о своей клятве. Она помнила, как пообещала любить его всем своим существом, каждой костью и каждой мышцей, глазами, ушами и губами. Она обещала любить его так, будто он её гневливый бог и её верный раб. Любить его так, будто он противоядие от всех её горестей, её счастье и её защита. Она своё обещание сдерживала. Она была предана ему бесконечно и целостно, она жалела его и боготворила, она испытывала рядом с ним счастье и надеялась, что и он тоже хоть немного, хоть десятую часть этих чувств от неё перенимал. Ей кроме надежды ничего не оставалось.
На очередной совместной паре он опоздал, и ввалился в аудиторию сильно помятый и хмурый, и в руках его была неизменная бутылка с минералкой. Дженни вспомнила те времена, когда она его ещё не знала и не любила, когда она была совсем другой – холодной и живущей едва ли на четверть, отрекшейся от себя и от счастья. Рядом с ним, несмотря на все свои долги, она оттаяла и ожила. Поэтому, наверное, так больно было его лишиться.
Свободных мест в аудитории было мало, и Тэхён, чтобы не раздражать преподавателя, устроился прямо перед Дженни, на первом ряду. Он скользнул своим взглядом по ней, словно по манекену, и весь следующий час она наблюдала за его макушкой, то и дело склоняющейся вниз, когда он начинал засыпать, а после – резко откидывающейся назад. И маленький вихор у него в волосах едва подрагивал в такт дыханию, и Дженни держалась из последних сил, только бы не дотронуться до него, не пригладить так, как она делала сотни раз до этого.
Она почти ничего не записала, получила замечание от преподавателя и просьбу перестать считать ворон, но его макушка была слишком сильным искушением, и его запах, который вряд ли долетал до неё, скорее был очередной галлюцинацией, окутывал её тоже. Дженни сходила с ума и вполне это осознавала. И после пары, быстро собирая вещи, она не выдержала, и окликнула его по имени.
– Тэхён, – сорвавшееся с её губ спустя столько дней, обращённое к нему, было для её рта шоком и благословением, и она оборвала себя на последней букве, смягчила «н», только бы не произнести продолжение: «я скучаю по тебе до безумия, так, что умираю, поэтому вернись ко мне или верни меня, мне всё равно, только давай будем вместе, давай будем любить».
Он бросил на неё холодный, ничего не выражающий взгляд, и откликнулся на другой зов – от девушки со второго курса, с радостной улыбкой заглянувшей в аудиторию. Она махала ему сразу двумя руками, и повторяла его имя так просто, словно не было в нём заключено никакой магии. Словно не весило оно тонну, не оседало у Дженни в горле невыносимой тяжестью столько раз.
Он тоже помахал девушке рукой, правда, всего одной, и Дженни не должна была быть настолько жалкой, чтобы принимать это за добрый знак, но она была. Он улыбнулся той девушке, и попросил подождать, и она закивала головой быстро-быстро, как сломанная детская игрушка, и уткнулась в свой телефон. Тэхён вновь обернулся к Дженни, и даже остатка, даже крошки от улыбки своей для неё не оставил – только безразличие и холод.
– Потом поговорим, – сказал он и стремительно ушёл, оставляя её, униженную и печальную, не добившуюся ничего, кроме нового повода для боли в сердце.
Тот день весь был противным и долгим, она постоянно натыкалась на Тэхёна и ту девушку, в которой Дженни только волевыми усилиями старалась не находить недостатки, понимая, что в ней заговорили ревность и обида.
Она вернулась домой и едва успела поесть заказанный Чонгуком вок, как уже пора было бежать на работу. Погода тоже была мерзопакостная: дождь вперемешку со снегом, при этом холод и злой, колючий туман. Город заволокло им, как пеленой, и даже мощные рекламные билборды, в обычные дни освещающие улицы ярче фонарей, едва могли пробиться сквозь мрачную густую завесу.
Дженни едва не сломала ноги, пока добежала до остановки по скользкой от снега дороге, и, чертыхаясь, забралась в полупустой автобус, села на свободное место. Людей было немного. В такую погоду все предпочитали сидеть дома и не высовываться лишний раз наружу, а не тащиться на высоченных каблуках в другую часть города, дрожа от холода в тонком платье под таким же тонким пальто. Дженни была раздражена, и не могла сдерживаться. Тоска и печаль исчезли из неё, смылись злыми мыслями, и она негодовала и мечтала о тишине и спокойствии.
Она включила «Зиму» Вивальди, и тревожные переливы скрипки неожиданно успокоили её и умиротворили. Дженни должна была привыкнуть к тому, как точно музыка попадала под её настроение, но каждый раз наполнялась священным волнением и восторгом, и пальцы её двигались в такт мелодии, отбивая ритм по бедру.
