Первым звуком, который она услышала, было её собственное рыдание. Просто возникло у неё перед глазами воспоминание: красное от напряжения, с каплями пота, стекающими по вискам, с напряжёнными венами и сладострастно прикрытыми глазами, лицо. Лицо Генри. Она смотрела на него снизу-вверх, потому что с закрытыми глазами было страшнее. Обычно говорят, что у людей есть три реакции на страх: бей, беги, замри. У Дженни срабатывала четвёртая – наблюдай. Она понимала, что могла уйти в любой момент. Она легко могла бы ударить Генри, сбежать от Хисына. Но она самостоятельно выбрала подвергнуть себя акту насилия, и вместо того, чтобы закрыть глаза, отвернуться, отстраниться, она с холодной головой и мёртвым сердцем наблюдала за всем происходящим, будто бы со стороны. Подмечая детали. Запоминая их.
Дженни разрыдалась не из-за того, что с ней произошло. Она плакала от осознания того факта, что лицо это – мерзкое, ненавистное, останется с ней навсегда, не забудется и не сотрётся. И в тот момент, ступая босой ногой на ступеньку первого автобуса, неловко улыбаясь водителю – по привычке, иначе она не умела, – она решила, что приложит все усилия для того, чтобы избавиться от этого воспоминания. И она придерживалась данного себе обещания. Она гнала от себя паршивые мысли, она неосознанно влепила Тэхёну пощёчину, когда он её обозвал. Только вот всё это было обманом. Дженни жила и дышала и после того, как продала себя. А значит ничто не могло её ранить больше. Значит, Тэхён в своих оскорблениях был прав. Она всё это заслужила.
– Дженни, – позвал он её. Наверное, звал уже долго, несколько раз точно, потому что она не заметила, как он оказался перед ней на коленях, как подвинул её стул, схватил её за руки. – Посмотри на меня, Дженни.
– Прости, – сказала она, осознавая, что так и не заплакала. Сдержалась. – Я погрузилась в воспоминания слишком сильно.
– Дженни, – повторил он, будто заклинание какое-то, способное из неё вновь сделать обычного человека.
– Что? – Она попыталась улыбнуться, по привычке, но вышло жалко и нелепо, пришлось сдаться, позволить уголкам губ принять их естественную, горестную форму.
– Не стоит себя мучить, – попросил он. – Я поговорю с отцом, хочешь? Неважно, кто там этот Пак Хисын, – имя он почти выплюнул, столько ненависти прозвучало в трёх слогах, – у моего отца есть кое-какие связи. Он сможет его прижать. Обязательно. Слышишь, Дженни, он за всё поплатится. Обещаю тебе.
– Не надо, – она прижала руку к его губам, оставила свои пальцы там, в тепле его дыхания, – я не хочу. Я снова забуду. И ты забудь. Я научу тебя, как забывать, наловчилась за столько лет, – тихо произнесла.
– Дженни, но он, – слова его, сквозь её пальцы, звучали глухо и непонятно, и Тэхён взял её ладошку в свою, сжал крепче, чтобы нельзя было её вытащить. – Он не заслуживает того, чтобы жить. Такие люди не заслуживают, – он старался говорить мягко, но злость прорывалась, заполняла его слова, проникала Дженни в голову.
– Я сама согласилась. Чтобы не быть должной. А потом снова в долг залезла, к тебе, – она хохотнула без смеха, гортанно и слишком громко.
– Ты не виновата, – по слогам проговорил Тэхён. – Ты. Ни в чём. Не виновата. Ни в чём, Дженни. Он воспользовался тобой и должен за это заплатить. Он должен, Дженни, понимаешь? За то, какую боль причинил тебе.
У неё в груди потеплело немного. Совсем капельку. От того, что Тэхён был на её стороне. Может, притворялся, конечно, но Дженни в это верить не хотела. Она видела в нём понимание, сочувствие и ярость, но не видела призрения. Ни капли призрения, направленного на неё.
– Спасибо, – прошептала, – за то, что тебе не противно до меня дотрагиваться.
Он перевёл растерянный взгляд на их руки, сомкнутые, переплетённые, потом на её лицо.
– О чём ты говоришь? – Спросил. – Почему мне должно быть противно?
– Потому что я действительно оказалась шлюхой, – оскорбление она прошептала, как ребёнок, стесняющийся сказать гадкое слово при взрослых, но вынужденный это сделать, чтобы что-то объяснить.
– Дженни, – он поднялся сам, потянул её наверх. Его руки опустились ей на плечи, и тяжесть эта вновь пригвоздила её к земле, не позволила улететь в собственные злые мысли. – Я хочу сказать, что был дураком. Правда, я так часто произношу оскорбления, совсем не задумываясь о том, что они значат. И это мой косяк. Огромный, размером с вселенную. Но я просто… Плохо выбрал слова. Я не знал, что это ударит в тебя. И я не имел в виду то, что говорил. Честно. Прости меня, Дженни, прости пожалуйста, – он весь излучал сожаление и вину.
