Они замолчали. Повисла напряжённая, обнадёживающая тишина. Такая, что задрожало всё внутри у Дженни. Если он позволит ей увидеть, его боль, значит она стала близким человеком? Стала не просто девчонкой для перепиха? Стала кем-то, от кого у него внутри зудит и чешется, и беспокоится, и свербит?
– Даже отец сбежать предпочёл, – тихо заговорил Тэхён. – Из квартиры, в которой повесилась его жена, в которой жили двое мёртвых его сыновей, и один живой. Он сбежал от сына наркомана, сбежал, оставив меня, сходящего с ума, жалкого и одичавшего. Только Чонгук и его родители рядом остались. Выхаживали меня, вытаскивали из притонов. Затащили меня в клинику, заставили пройти лечение. А отец сбрасывал деньги, не узнавая, для чего подростку вообще нужны такие суммы. И я снюхивал мет с грязных раковин и обоссаных толчков, а потом, когда не хватало, втирал его в дёсны, и еле мог говорить. Мне повезло, что всё так закончилось. Повезло с Чонгуком. Он действительно семья, но я у него крови выпил столько, что ещё на трёх людей хватит. Он терпел. Только он и смог от меня не отстранится, а быть рядом всегда. И в горе, и в радости, блять, – вновь сработала защитная реакция.
Но Дженни было не провести. Она видела, как тяжело дались Тэхёну эти слова, как сложно было признавать свою зависимость от другого человека. Она размышляла над тем, что сказать. Как поддержать его, как дать понять, что она услышала его, поняла его боль и взяла на себя? Как Джису это делала? Как сама, Дженни, только что на Тэхёна спихнула часть своей?
Она потянулась к нему, двумя руками обхватила за шею, прижалась крепко-крепко. Вдавилась своей грудью, животом, бёдрами в его тело, привстала на цыпочки, достала губами до его скулы, и поцеловала её. Тэхён не отвечал сперва, стоял, ошеломлённый неожиданным этим напором. А когда Дженни носом прочертила лёгкую линию по его подбородку, не выдержал, обхватил её руками, знакомо пробежался пальцами по позвонкам, будто бы их пересчитывая, вдохнул запах её кожи – груша и вереск, уткнулся в облако волос.
– Я скучала, – призналась Дженни, задыхаясь от счастья и от того, как сильно его рука сдавливала её грудную клетку.
– Я тоже, – отозвался он, и отстранил её, приподнял над землёй, губами поймал испуганный, возмущённый писк.
Тэхён усадил её на стол, предварительно отодвинув кружку, стал между её ног, голых и беззащитных, с болтающимися на кончиках пальцев тапками. Он долго рассматривал её лицо, и Дженни краснела и смущалась, и губы её расплывались в улыбке, а взгляд становился рассеянным и туманным.
– Что же мне делать с тобой, Дженни Ким? – Спросил он, прикрывая глаза, будто действительно всерьёз задумался над этим вопросом.
– Что хочешь, – честно ответила она, и рассмеялась в ответ на его громкий, искренний хохот.
– Не могу тебя отпустить, – прошептал Тэхён, – не могу.
У Дженни изнутри зачесалась грудная клетка, так трудно стало дышать, так невыносимо было не давать своей вере шансов. И вера – глупое это чувство, которое должно было подохнуть уже тысячи раз, учитывая её жизнь, совсем безрадостную и безнадёжную, встрепенулась, подняла голову, с надеждой уставилась на Тэхёна – любимого своего человека.
– Не отпускай, – попросила она, совсем не думая о том, что слова эти могут быть для неё унизительными.
– Договорились, – Тэхён притянул её к себе, обнял двумя руками, и они провели то ли вечность, то ли мгновение, вдыхая один воздух, слушая лишь биение сердец друг друга и тихий шелест холодильника.
Дженни чувствовала, что обрела наконец-то дом. Раз её приняли такую, нечестную и грязную, раз с ней такой хотят быть, значит чего-то она ещё достойна. Значит и для Дженни Ким у бога, которого она молила и которому угрожала, был план, было благословение. Она обрела его и отпускать не собиралась ни при каких условиях. Дженни знала, что за счастье надо хвататься цепко, изо всех сил, а не то оно, безалаберное и легкомысленное, упорхнёт.
Тэхён был большим её счастьем. И она собиралась приложить все усилия для того, чтобы стать его счастьем тоже.
========== XXVI. ==========
Тэхён был несчастен.
Нет, не так. Это было какое-то странное, незнакомое ему чувство, смесь вины и злости, и он не знал, как его обозвать, поэтому обозначил просто: несчастье. Впервые за пять лет он вдруг осознал, что жил неправильно. И никто ему об этом не говорил, никто в его неправильность не тыкал, только внутренний его компас ясно указывал на то, что он завёл себя в тупик, застрял там и сидит, не в силах выбраться. У Тэхёна была ломка. Не по наркотикам, не по ощущению эйфории, даже мухи немного успокоились, жужжали где-то поблизости, но не попадались на глаза, не раздражали, будто бы давая ему время разобраться с собственным состоянием. Тэхёну не хватало его прежней жизни. Не хватало секса.
