И тут вдруг он – как раньше. Нет, не как раньше, так он никогда её не целовал. Будто она – противоядие от какого-то страшного яда. Будто только из её губ, из её кожи можно противоядие собрать, словно пыльцу с цветов. Отчаянно. Горько. И Дженни первая потянула его майку вверх, и сама же сдёрнула с себя толстовку. Он подчинился ей, окончательно сошёл с ума, и застонал в ключицу гортанно и болезненно, обдавая и так горячую её кожу потоком обжигающего воздуха. Его кислорода.
Дженни расплакалась, когда он, с глубоким вздохом, от неё откатился. От переполняющих её странных чувств. Каких-то до того глубоких, что они казались бездной, в которой она боялась заблудится.
– Я сделал тебе больно? – Он смотрел на неё испуганно, снова навалился сверху, только не осталось в них ничего от страсти, осталось только его беспокойство и её – что?
– Нет, – мотнула головой, сбилась на рыдание, ещё более печальное.
– Что не так, Дженни? – Он нахмурился, встряхнул её, поднял, усадил рядом с собой. Ей бы смутится своей наготы и своего бесстыдства, но не было в ней ничего кроме огромного чувства, которое, наконец-то, заполнило её до краёв и начало, кажется, выливаться. – Скажи мне, ну же, пожалуйста? – Он заглядывал ей в глаза, а она хотела, очень хотела ему сказать, потому что невыносимо было видеть его беспокойство и его бессилие, но она могла. Не могла собрать свои чувства в кучу, чтобы облечь их в слова, имеющие хоть какой-то смысл. У неё не получалось.
Дженни выставила вперёд руку в защитном жесте, прося дать ей немного времени. Сделала пять глубоких вдохов, пять скомканных выдохов. Его рука всё это время нежно поглаживала голую её спину, его глаза – искали ответы на её лице.
– Я просто начала задыхаться, – попыталась объяснить, и тут же её дыхательная практика провалилась с треском, потому что рыдание захлестнуло её с новой силой. Дженни не могла больше мучить ни его, ни себя, и продолжила, сбиваясь на всхлипы. – Это от того, что я тебя люблю очень сильно. Я такого никогда не испытывала. Слова все мои – они так, глупости, потому что и вполовину не передают того, что я чувствую. А во мне знаешь, как много всего? Я ведь жить начала, благодаря тебе. По-настоящему. Так, как думала никогда не научусь. И то, сколько ты мне дал, и то, что ты меня принял, вот такую, – она взмахнула руками, поморщилась болезненно, – это для меня будто благословение за всё, что раньше было. За всю боль. Ты – моё благословение, понимаешь? – Подняла, наконец, глаза с обезображенных из-за ожогов ног, столкнулась с его взглядом – мрачным и тяжёлым.
Она испугалась, что слишком сильно на него надавила. Набросилась. Опять провалилась в свои чувства. Только время вспять не вернуть. И Дженни ругала себя за несдержанность, за то, что такой чудесный день взяла, и своими словами глупыми, испортила. Естественно, он опешил. Главное, чтобы не подумал, что это она из-за того, что ей плохо было, заплакала. Нет, такие слёзы – чистые и несдерживаемые, только от счастья бывают. От такого счастья, с которым человек, привыкший жить в беде, может и не справиться.
– Дженни, – заговорил он, и она сжалась – и внутри, и внешне, обхватила себя руками, перевела взгляд с его лица на скомканное одеяло, – ты моё тоже. Я люблю тебя, – сказал он, а она вдруг осознала, как ощущаются тысячи стрел, одновременно воткнувшиеся в слабое человеческое тело. Она покачнулась, и вцепилась в единственную свою опору – его руку.
– Правда? – Спросила, совсем как ребёнок.
– Я люблю тебя, – ответил он, и она обрадовалась, что была нагой, потому что прильнуть к нему вот так – и телом, и душой своей, и всем, что душа эта вмещала в себя, будучи в одежде, не смогла бы просто.
Слёзы её, солёные и горячие, смачивали его кожу, тёплую и живую, и он успокаивал её и говорил, что больше никогда в жизни ей этих слов не скажет, если она продолжит так реагировать.
– Это от неожиданности, – попыталась оправдаться она, шмыгая носом.
– Разве ты не знала? – Он задал этот вопрос ей в волосы, продолжая всю её большими своими руками гладить, как лампу, исполняющую желания: усердно и бережно.
– Знала, – всхлипнула она, – но слова для меня всё равно много значат.
– Мне жаль, что я раньше не сказал, – вздохнул он.
– Нет, – Дженни активно замотала головой, стукнулась макушкой о его челюсть, Тэхён поморщился и засмеялся, а она, инстинктивно, не задумываясь, подула на раненое место, поцеловала его. – Не извиняйся. Я рада, что ты сказал это, почувствовав. Без принуждения. Для меня это важно.
– Для меня тоже, – прошептал он.
Они сидели так – прижавшись друг к другу, став одним каким-то странным существом, и не чувствовали ни холода, ни тепла, а только всепоглощающую нежность. И сердце – его большое и её – поменьше, и лёгкие – его могучие и прокуренные, и её – маленькие и здоровые, работали в унисон, будто один слаженный организм. Будто им и суждено было пройти все испытания жизненные ради этого момента единения.
