Ну и что, что в её мечтах, Пак Хисын скорее был отцом, который ведёт дочь к алтарю, а не тем, кто у алтаря ждёт. Это ерунда. Пока она может делать его счастливым, пока он не говорит больше тех страшных слов о том, что жить не за чем, всё нормально. Она потерпит.
Когда Дженни вернулась в зал, всё уже было убрано, Хисын остался без пиджака, в одной рубашке.
– Прости, – она села рядом, ближе, чем они сидели до этого, – я не рассчитала с алкоголем. Очень быстро пила.
– Ничего, это ты меня прости, что вот так ошарашил признанием. Мне стоило додуматься, что такая красивая, молодая и очаровательная девушка, просто не сможет испытывать ко мне того же. Разве что омерзение, – он смотрел в сторону, пока говорил всё это.
Она не могла позволить такому хорошему человеку страдать. В тот момент Хисын, печальный и искренний, показался ей ужасно беззащитным, и напомнил её саму несколько лет назад. Дженни тоже приходилось умолять не оставлять её, не покидать. Дженни умоляла любить её, но самый дорогой человек не слышал этих слов. Самый дорогой человек ушёл, обрекая её на одиночество и лишения.
Дженни поняла, что сделала правильный выбор.
– Посмотри на меня, – она взяла его лицо в свои руки, точь-в-точь, как он двадцать минут назад. Его глаза снова блестели, и у Дженни заболело сердце. – Я люблю тебя. Я так виновата, что испортила такой момент. Но я люблю тебя. Ты такой добрый, такой удивительный человек. Рядом с тобой мне спокойно и хорошо. Я люблю тебя.
– Правда? – Он улыбнулся так, будто она подарила ему вселенную. – Детка, это правда?
– Я люблю тебя, – повторила она.
И они целовались в этом баре, и Дженни старалась дать ему в разы больше, чем он ей. Она вспоминала украшения, которых набралась целая шкатулка, переводы, улыбку Джису, которая теперь могла выходить из дома чаще, потому что Дженни наняла физиотерапевта, помогающего ей спускаться. Она думала обо всех тех горячих ужинах и хороших вещах, которые появились у неё благодаря ему. И ещё она отдавала долг за все те прекрасные моменты, когда она чувствовала себя полностью защищённой.
Дженни говорила ему слова любви так много раз.
Дженни очень хотела собственным словам поверить.
В его постели, когда она делала всё, что он скажет, даже если ей это не слишком нравилось.
На людях, когда он приводил её в компанию к коллегам и друзьям, и эти взрослые люди, некоторые, годящиеся Дженни в дедушки, рассматривали её, словно какую-то диковинку. Не человека – вещь.
Возле своего дома, когда он сказал, что не будет знакомиться с Джису, чтобы её не смущать, но дал денег на её реабилитацию.
В люксовых магазинах, где он заставлял её мерить десятки нарядов, пока не выбирал что-то на свой вкус. И Дженни вертелась перед ним, но никогда – перед зеркалом.
Он водил Дженни в салоны красоты, постоянно удивлял необычными свиданиями. Они катались на яхте, летали на вертолёте и воздушном шаре, плавали вместе с дельфинами в пустом бассейне. Он хотел отвезти её в другие страны, показать мир, но Дженни не могла из-за необходимости заботиться о сестре.
Дженни чувствовала, что теряет саму себя.
Она превратилась в куколку, очень красивую, приятную взгляду, но неинтересную саму по себе.
Хисын больше не спрашивал, как у неё дела. Его не интересовали истории из её жизни. Он говорил сам, занимался с ней сексом или таскал на встречи с незнакомыми людьми.
Она чувствовала себя шлюхой, но не могла ему об этом сказать.
Больше не было рядом с Дженни друга, был только человек, перед которым она погрязла в долгах и благодарностях. Был человек, заплативший за год аренды квартиры, давший денег на новейшее оборудование для её обустройства, чтобы Джису было удобнее, договорившийся об этом с хозяйкой. Был человек, благодаря которому у Дженни появилась куча брендовых шмоток, ювелирных украшений и дорогущих, но очень неудобных туфель.
И она не могла позволить себе сдать ненужные побрякушки в ломбард, продать платья и комплекты ни разу не ношенного нижнего белья. Это были подарки, сделанные ей от всей души. И Дженни мучилась, и на каждое новое обследование просила денег.
Жизнь с человеком с инвалидностью дала ей понять, что денег никогда не будет достаточно. То и дело появлялись риски ухудшения состояния. Приезжали из заграницы врачи. Вступали в разработку новые препараты. Собирались консилиумы. Постоянные обследования, регулярная физиотерапия и психолог, от которого она, когда денег снова начинало не хватать, отказывалась в первую очередь, а возвращала его – в последнюю, – всё требовало денег.
Дженни знала, что психолог нужен и ей самой.
Бесконечное чувство вины давило на неё, она уставала, как никогда, хотя больше не работала. Праздная жизнь заставляла Дженни ненавидеть каждую минуту своего существования.
И каждый раз после того, как Хисын давал ей денег, он просил сделать что-то новое. Не сразу, нет. Он не был мерзавцем.
– Может попробуем тебя связать?
– Детка, когда мой друг хочет погладить тебя, в этом нет ничего плохого.
– Как насчёт того, чтобы ты вышла на улицу в платье на голое тело?
