И один ответ на все её возражения, на все её просьбы и мольбы, на все её уверения в том, что она сойдёт с ума, если он ещё раз заставит её заниматься чем-то подобным. Один ответ:
– Наверное, ты меня не любишь, раз даже этого сделать не можешь.
И Дженни сдавалась.
Всё дальше и дальше она отходила от своих норм морали. Шаг за шагом отдалялась от меркантильной девушки, для которой важно, чтобы парень мог её обеспечивать, в настоящую проститутку.
Она смотрела в свои глаза, и не находила там себя. Только девушек с цветочными именами и дорогими машинами. Она стала одной из них.
– Детка, как ты смотришь на то, чтобы поехать в гости к одному моему другу?
В тот вечер он был особенно нежен. Они лежали у него в квартире на кровати. Трещал искусственный камин, Дженни листала учебник и готовилась к лекции. Она уже приняла душ, на ней была только сорочка, купленная в брендовом магазине, колючая и неприятная к телу, но сексуальная и вызывающая, любимая у Хисына. Он что-то читал в телефоне, и его рука поглаживала её спину. Дженни даже показалось, что они вернулись к самому началу отношений, когда были друзьями. Он расспрашивал её об университете, внимательно слушал о подвижках в физиотерапии Джису, хотя обычно говорил, что слишком чувствителен для обсуждения подобных горестных тем.
– Если хочешь, можем поехать, – она бы хотела продлить этот вечер, говорить с ним и смеяться, и снова чувствовать себя любимой и защищённой, но уже разучилась отказывать, и была готова на всё, лишь бы его благодушное настроение продлилось подольше.
– Нет, как насчёт того, чтобы ты одна съездила? – Рука, которой он гладил её по спине, остановилась, выдала волнение хозяина.
– В каком смысле одна?
Дженни уже понимала, чего он от неё хочет. Её внутренности оказались догадливее мозга, и скрутились в плотный и жёсткий узел, и запершило в горле. Но верить в то, что он так с ней поступает, не хотелось.
Она не могла в это поверить.
Он не мог так её предать.
– Ты помнишь Генри? Он разговаривал на английском? Ты очень ему понравилась, – в голосе Хисына снова зазвучали те самые мягкие нотки, перед которыми Дженни обычно сдавалась и отступала.
– Что мне надо будет с ним сделать? – Она не поворачивалась к нему, продолжала тупо пялится в страницу, на которой красовалась пирамида Маслоу. Дженни рассматривала столбики, читала описания. Раз за разом. Понимала, что она и не человек практически. Она – как животное, причём самое примитивное. Сыта и напоена, но нигде не в безопасности, никем не любима, даже сама собой не уважаема.
– Просто хорошо провести время, детка, – в его голосе улыбка, – ты же мне не откажешь?
– Как я могу? – Она заглянула в его глаза, и не нашла там ничего из того, что было ей так дорого. Ничего. Не было больше перед ней человека, которого она старалась полюбить, которого она жалела и которому сочувствовала. Перед ней был лишь самодовольный и могучий монстр, которому ей нечего было противопоставить.
Дженни задохнулась от воспоминаний о том вечере. У неё зачесалась кожа, захотелось пойти и помыться, и содрать с себя всё, что осталось. Содрать её, и остаться скелетом с нанизанными на кости мышцами. И пусть над ней издеваются, пусть смеются. Она больше не будет чувствовать себя жалкой.
– Господи, Дженни, – Джису плакала. Слёзы стекали по её щекам, и она не вытирала их, потому что стирала слёзы своей сестры.
– Вот так всё и было. Не реви, всё позади уже, – Дженни подняла руки, чтобы обнять сестру, но, увидев, как сильно дрожат пальцы, опустила их.
Она сидела на табуретке скорчившись в три погибели, а сестра неудобно вытягивалась из своего кресла, чтобы быть к ней ближе. Дженни спустилась на холодный пол, положила голову Джису на колени. Окинула взглядом их кухню – такую маленькую, что коляска с трудом разворачивалась. Обои в тонкую бледно-розовую полоску, пожелтевшая от времени плитка. Вместо люстры – одинокая лампочка, раздражающая взгляд, окрашивающая всё в жуткий, серовато-белый цвет, да к тому же шумящая, как стая комаров. Холодильник маленький и тоже пожелтевший, а на столе старенькая, драная в двух местах клеёнка с огромными жизнерадостными подсолнухами. Сколько жёлтого в их жизни, оказывается. Цвет солнца и счастья, только вот ни того, ни другого, что-то и близко не видно. Окна выходят на парковку, взгляд упирается в окна такого же, как у них, муравейника. Солнце никогда не заглядывало к ним, и действительность за окном вечно серая и безрадостная от смога и туманов. И квартира эта – ну какой она дом? Да, живут тут уже давно. Да, бесчисленные коробки расставлены вдоль коридоров так, чтобы коляска проехала без проблем, и только Дженни всё спотыкается об углы, и ходит поэтому вся в синяках. Да, ванная и туалет прекрасно обустроены для Джису, но и там – пожелтевшая плитка, плесень на потолках, с которой бессмысленно бороться, потому что она всё равно победит, дребезжащая, работающая на последнем издыхании стиралка, ещё старая, цилиндрическая, и от того огромная и неуместная.
