– Видимо, я хочу этого больше. – Люба улыбнулась и бросила платье на стул. Пламя свечки заплясало, по стене запрыгали силуэты, заискрились огоньки в хрустальной вазочке посреди стола. Стало уютно. И мои нервы несколько расслабились. Я провел тыльной стороной ладони по губам – они были холодные и слюнявые. Кожа на спине все так же зудела. И хотелось только одного – забыться. И значит – быть сейчас с этой женщиной.
«Да, все так оно и есть», – высветилось в голове, когда руки начали помогать ей освобождаться от черной кружевной комбинации. Эта традиционная вычурность нижнего белья женщины, отправившейся отдаваться, окончательно стерла оставшуюся напряженность. В ушах начали отдаваться гулкие удары очнувшейся сердечной мышцы. ШАМАДА… Тупое жжение поднялось от низа живота и сдавило горло. Я начал расстегивать штаны и ощутил напряженную плоть.
Мы возились долго, как будто пытались проиллюстрировать собственными телами полный самоучитель половых отношений. Молча стискивали друг друга до синяков. Женщина пыталась застонать, но я высасывал ее губы, ощущая на спине полосы ногтей, и это жжение было сродни наслаждению мазохиста.
Я отчаянно не спешил. Вернув себе чувственность собственного тела, мне хотелось насытиться ей до конца. И Люба, она также двигалась навстречу, окончательно ошалев от этой близости. Ее бедра уже третий раз судорожно схватывались и расслаблялись, когда мой организм окончательно потерял тормоза.
Отвалившись на спину, я стал рассматривать темноту. Размякшее тело было мокрым от пота. От живота пахло свежим семяизвержением, но идти в душ, просто пошевелиться вообще было невозможно. Гулливер в плену лилипутов был куда более свободный человек.
Она лежала рядом и перебирала ноготками мочку моего уха, обвела нос, губы, подбородок…
– Вот и хорошо… Вот и хорошо… – Потом увидела мое плечо. – Было больно? Прости, пожалуйста. – Но я почти не слушал. «Это физиология перешла в чувственность…» Во мне было все, что угодно, только не ощущение радости или вины. Пальчики продолжали скользить по коже. Ее давила нежность, и я не мешал.
– Вот и хорошо… – продолжали шептать губы. – Можно, ты будешь приходить сюда. Пока ты здесь. Мне ведь ничего не нужно. Только твое тело. И слова. У меня тут есть все, кроме…
– Нет проблем.
– Конечно, никаких проблем не будет, – поспешила она продолжить, даже не пытаясь разобраться, вопрос это или утверждение.
«Почти театральная сцена. Почему почти? – снова поползли ядовитые мысли, – впрочем, сейчас сантименты не в моде. Да и поздно все это. Слишком поздно».
Еще год – два назад я привязывался к любой снизошедшей до меня женщине так, что все пытался удержаться, даже когда меня пинками выпихивали прочь. Пускал слезы и слюни. А бабы-то были – просто бабы! Так – один, два исключительных экземпляра, которые, собственно, со мной особенно и не церемонились. Была еще Ника, но наши с ней отношения так и остались бликами на воде. А здесь, сейчас, рядом животное высшего порядка. Изысканное, чувственное тело вместе с «загадочной русской душой». Женщина с примесью je ne sais quoi.
Внутри было пусто как в колодце. Я притворился спящим и тут же заснул.
Пробуждение вышло поздним. Еще не открыв глаза, я ощутил, как женские пальцы перебирают мои волосы, почувствовал ее взгляд и уловил, как она поняла, что уже не сплю. И от этого стало щемяще радостно. Я потянулся и сгреб ее под одеялом. Мы успели только помыться, запихать в рот по паре помидор с белым хлебом и снова занялись друг другом. И потом снова лежали, взявшись за руки и изучали игру зайчиков на потолке. И даже боль обожженной кожи превратилась в приятный зуд.
– Ты всегда такой, – прошептала Любовь, переводя дыхание.
– Нет, но обычно еще хуже, – она засмеялась и коснулась губами моей щеки. – Скажи, почему ты вчера увела меня? Ты действительно так хотела? – Она снова засмеялась.
– Да… Не могу объяснить. Вначале, когда ты приехал… Ну тогда… Когда я сказала. У тебя был такой взгляд… Как у затравленной кошки. С этого и началось. А потом уже никак не могла выкинуть тебя из головы… Но это ничего не значит, – она поспешила оговориться. – Не могу понять, – начала после некоторой паузы. – Нет. Прости.
– Продолжай. – Просто удивительно. Как будто пропасть рухнула за плечами. Тот край еще виден, но обратной дороги нет. Пуповина оборвалась. И я уже могу говорить об этом.
– Я же видела, что с тобой было еще два дня назад. Мне всегда казалось, что ученые слишком рассудительны, чтобы быть способны на чувства. Сильные. Но тогда… Нет. И теперь. Тебе так удалось взять себя в руки? – она непроизвольно сделала ударение на слове «так», – Или что-то произошло?
«Угадала!» И вслух:
– Не могу объяснить… Мы с ней всегда находились только на полпути друг к другу. Всегда добавлялся знак вопроса. Конечно… Да… Я должен быть благодарен ей. Но никак не могу.
– Почему?
– Потому что она разбудила во мне смерть, – бросил я.
– Смерть?
– Да. Анестезия на все случаи жизни.
– Ты выражаешься очень сложно. Это не от чувства.
– И не надо.
Она попыталась прижаться ко мне, но мое тело продолжало лежать как колода.
