– Что ты теперь будешь делать?
– Буду жить. В японской философии есть такое понятие «уаби» – это бытие без жажды становления.
– Вся философия сводится, в конечном счете, к изящному выражению: «Наплевать».
– Для хорошенькой женщины ты слишком умна. Это опасно. Как же с тобой говорить про любовь? Впрочем, этого слова, наверное, больше нет в моем словаре, – я поспешил сделать трагическое лицо. Потом не выдержал и улыбнулся.
Пока люди не насытились друг другом, им всегда есть, чем заняться. Поэтому целый день прошел на простынях. Без рассудочных мыслей и главное – без ощущения той чудовищной пропасти, которая зияла теперь у меня за спиной.
Последствия каждого шага непредсказуемы и никаких уроков нет. И было просто замечательно потерять голову от идиллических страстей. Растечься мыслью по древу и чувственным студнем по кровати. Вовремя завожделеть. Вовремя поиграть гранями отточенных образов. Пройти рука об руку самые счастливые годы. Пускай даже все потерять. Но в последний момент вспомнить главное, обернуться и крикнуть: «Я иду, Дея!» Отличная схема, уже поэтому не имеющая никакого отношения с действительностью. Детский сон, который затянулся.
Так и было, когда лет семь назад тот паренек, который теперь вспоминает об этом, заявился к своей единственной, femme fatale, grande amourense. «Проходи, Сергей, – встретила меня ее мать, – Ольга сказала, что ее нет дома…»
Люди говорят слишком много слов, фраз и даже речей о том, в чем в сущности ничего не смыслят. Если и есть исключения, то я к ним точно не отношусь. И было бы кромешной глупостью делать какие-то обобщения из моего куцего личного опыта. Возможно, добродетель и является панацеей от всех бед, и благодать неотвязно следует за ней. Но только это – удел одиночек. Не в смысле, что только редким избранникам можно достичь этого абсолюта, а в том, что такая категория ни в коем случае не перекладывается на двоих. Это не оправдание – скорее бандаж на то, что называется душой. Потуги акробата удержаться на поверхности, которая уже ушла из-под ног. Но улитка на то и существует, чтобы над раковиной иногда высовывались рожки.
– Ну что, дрянной мальчишка, совсем меня измучил, – в сентенциях теперешней моей женщины сквозила нежность и пресыщенность. – Подожди, мне надо подмыться.
–
Мне отвернуться?
–
Как хочешь.
Мое квелое тело застыло в робкой мечте о dolce forniente – спасительном ничего не делании… Я выдохся, выпустил пар, отдал швартовы и скрылся в тумане. Только запах кофе и тостов, поплывший вскоре с кухни, да скворчание яичницы на сковороде удерживали меня еще пока в констатированной действительности окрестного мира. Лучшего из лучших.
В каком месте он лучший? В жерле вулкана? В облаках городского смога? Или в доморощенном атомном грибе? Там, где сильный пожирает слабого. И это называется: «Закон природы». Или слабый превращает сильного в груду отходов. И это называется: «Закон цивилизации – нравственность и мораль».
Лучший из миров. И мы – «по образу и подобию» – квинтэссенция его миазмов. Помню, в детстве, еще совсем маленьким, я ловил лягушат и бросал их в костер. Мне нравилось смотреть, как с них облезает кожа. Я вылавливал рыбок из нашего аквариума и насаживал их на иглы моего любимого кактуса только для того, чтобы полюбопытствовать, что же будет. Жертвоприношение? Откуда! Я шинковал червяков, расстреливал голубей из рогатки. Вместе со всеми… Комары и тараканы не в счет. Откуда бралась эта природная жестокость маленьких извергов? Действительно, откуда?
«Лучший из миров» и «по образу и подобию» – мысли тавтологически повторяющие друг друга. Потому и лучший, что сам я по образу его и подобию. Будь он даже бесконечно гадок, все равно для «образа и подобия» – это «лучший из миров». И все равно здесь что-то не так. Даже в нем мы респектабельные монстры. Вирусы, беззаботно разрушающие приютившее нас существо.
Кто-то мне долго втолковывал про гомеостаз. Болезнь уже внутри и развивается. Защита разрушена, но организм до последней возможности держит марку. Потом происходит обвал, крушение, кризис, бойня, которая в любом случае разрешается. Либо ты, либо тебя. И в любом же случае те, кто был внутри, выходят в тираж. Это не оправдание собственной подлости и не оправдание вообще. Для того чтобы начать делать это, нужно заведомо ощущать себя виноватым. Мне надоело! Тошнит. И поцелуй молоденькой потаскушки для меня во всяком случае ценней и возвышенней всех лживых человеческих космогоний…
– Завтрак! (Он же обед и ужин), – Люба виновато ухмыльнулась, – подан, – и проследовала в комнату с подносом, нагруженными большими дымящимися чашками кофе и всякой снедью.
