Мое сознание не совершило прорыв назад, не стерло границы между мной и действительностью, не вернулось к тому состоянию, когда мир со всеми его духами и человек существовали в едином целом. Нет, оно еще более индивидуализировалось. Оно оторвалось не только от ощущения первозданного бытия, что сделали уже почти все, очутившиеся в этот временной промежуток в качестве живых людей планеты Земля. Оно уже не сознавало себя и тем, что кровь от крови, плоть от плоти. Все мое существо собралось в некую капсулу. И это яйцо становилось золотым, и зародыш больше не желал выходить наружу.
В любой выдуманной системе мироздания есть точка, за которой теряются все объяснения. Если у одной части рассуждающих в основании всего лежит материя, которая первична и бесконечна (на последнем слове почва окончательно уходит у меня из под ног), то другая упирается в Демиурга, Бога, Брахму, кастанедовского Орла Творения, наконец. И каждый из них точно так же необъясним. Порожденные ими монады, энергетические коконы или еще чего похлеще соединяются с нашими бренными телами и вот он я – человек? «Что есть человек?» – выплывает ехидный вопрос сфинкса. Но я не Эдип, хотя и его судьба не скупилась на метаморфозы.
Какого черта! Мое «я» вперли в мое же новорожденное тело. И это насовсем? А что потом? Ладно, всерьез заниматься всеобщими вопросами, только увеличивать количество глупости на земле. Но вот конкретное маленькое
Я продолжал слоняться по берегу. И обмусоливать свои новые возможности. Способность по желанию стать «другим человеком» могла освободить от любых устоев человеческого общества, даже от смерти. Не могла только освободить меня от меня. Переселившись в англичанина, я смог бы, наверно, говорить на чисто британском диалекте, но только после того, как выучу английский язык. Да, менять тела как костюмы на выход – довольно забавно. Развлекает даже. Но ведь это – не детская сказка, где можно рубить головы направо и налево. Подумаешь! Потом новые отрастут.
Все дальнейшее сливалось в несуразную беспорядочную кашу. Смесь из пейзажей, начерченных на ослепших от солнца страницах, обрывков фраз, моря, урчащего под обрывом, соленого ветра, несущихся по степи шаров перекати-поля, стада гусей и двух индюков со свитой, обитающих у хозяйственных пристроек. Мельтешение жизни медленно тонуло в водовороте времени. И, облокачиваясь взглядом на расцветающий закат, я поднимался и шел к столовой за очередной порцией курятины. Потом была Люба. Для того, чтобы удовлетвориться друг другом, нам уже не нужна была целая ночь. Мир не переставал существовать вокруг. Хватало и двух часов интенсивного выжимания чувственности из тел. Иногда мы встречались и днем. Пили чай в ее комнате и болтали ни о чем. И всякий раз я перехватывал ее брошенные украдкой напряженные взгляды. Потом снова был Любин выходной, и мы поехали в город. Залезли на гору, где у самой вершины еще со времен греческой цивилизации торчали несколько колонн дорического стиля. Местный тиран, давший имя горе, по преданиям историков так приучил себя к яду, что в нужный момент не смог умереть спокойно и был заколот невольником. Бедный раб! Что-то потом с ним стало? Спросить бы моего всезнайку-археолога. И не только об этом.
Исторический музей оказался слишком официозен. Черепки, осколки, подвиги защитников, скелет маленькой девочки, принесенной в жертву упрочению стен местной цитадели. С человеческой жизнью никогда не церемонились. Вот смерть – совсем другое дело. Потом мы отправились в тот самый бар и пили кофе с пирожными и птичьим молоком. У стойки скучал все тот же бармен. И потом, когда я решил добавить к посиделкам немного коньяку и подошел к стойке, вопрос слетел сам собой, не удержавшись на языке:
– Скажите, а с тем мужчиной, которому тут было плохо неделю назад, что теперь?
– А? – Он присмотрелся ко мне. – Ты тоже тогда приходил. Угу. Михал Иваныч? Лежит как бревно, ни на что не реагирует. Врачи талдычат: «Кома. Нужно подождать». Не очень-то я в это верю.
– Да. Дела.
«Значит, не возвращается. Никогда».
Прошло двенадцать дней. Вечером мы пошли гулять подальше от пансионата, парка и отдыхающих. Вокруг была только степь и море под глинистым обрывом. Звезды еще только начали проступать на фиолетовом небе. Дойдя до пригорка с обломанными клыками нескольких скальных выступов, Люба остановилась:
