Руки сами пририсовали загогулину, похожую на подпись. Достаточно было взглянуть на почерк записки, чтобы убедиться в идентичности его остальным записям в блокноте. Подпись? Да черт с ней, с подписью. Собственноручно же написано. И отпечатки. Меры предосторожности соблюдены. Записка легла на ближайшую тумбочку, ручка брошена рядом. Я посмотрел еще раз на отражение в зеркале и не испытал ничего кроме опустошения. Потом с тем же безразличием лег на кровать и полоснул себя по левой руке. Кровь неожиданно сильно забила из вскрытого запястья. Вся простыня и левый бок сразу стали красными и липкими. Люстра отбрасывала радужные блики на потолок. Тут я сообразил, что свет все еще горит и, поднявшись, дотопал до выключателя, оставляя на полу красную полосу, перемешанную с отпечатками ступней. По дороге назад под ногой хрустнули спавшие на пол очки. Стекла впились в левую ступню. Все. Все равно. Снова кровать. Мокрая и липкая. Левая рука слушалась не очень хорошо. И пришлось повозиться, чтобы как следует вскрыть все сосуды на правой. Кровь уже не хлестала так сильно. Боли почти не было. Было только ощущение липкой жидкости, перемазавшей все тело. Оно перемешивалось с чувством пакости, которая произошла, и от которой уже никогда нельзя будет отмыться. И я ощутил, что из отходящего тела выросла и впилась в меня глубокая звериная тоска, о которой прежде и не догадывался. И
Задерживаться здесь было больше незачем. Выскользнув из умирающего существа, я снова оказался в пространстве своей комнаты. В самом себе, но все еще ощущал, как липкая жидкость течет и течет по моей коже. И от нее невозможно отмыться. То, что теперь стало мной, боялось даже пошевелиться. И так в неподвижном, тупом глядении в одну точку – черное небо с мертвыми глазами – прошла ночь. Рассудок очнулся, когда уже после рассвета, тихо поскребшись в дверь, в комнату вошла Люба.
«Господи! И здесь не закрыл…» – и с перепугу вскочил с кровати. Взгляд девушки сначала такой нежный, вдруг стал неожиданно ледяным. «Неужели и вправду в крови!?!» Я запаниковал, ведь она – эта кровь – ощущалась даже физически. Руки инстинктивно отерли кожу. Нет!
– А быстро это ты… – выдохнула она. – Не забудьте вытереть помаду со щеки, – и, зло пнув дверь, побежала по коридору.
Мне не в чем было ее разуверять. Борясь с навалившейся апатией, я все-таки привел себя в порядок. Собрал вещи, прибрал и сдал дежурной комнату и, дождавшись первого автобуса, подался прочь из этого дома с привидениями. Не хватало еще дожиться там до обнаружения соседского трупа. Человек с моим лицом развалился на автобусной остановке, тупо рассматривая концы своих кроссовок. Пейзаж парка и окрестностей его больше не интересовал. Он торопился убраться отсюда, отлично сознавая, что от себя все равно никуда не уйти.
С обратным билетом (даже двумя) проблем не существовало, и опоздать на нужный самолет больше не удалось. Автобус шел почти порожним. Люди не торопились расстаться с пансионатом. Кое-кто все еще спал, кто-то завтракал, кто-то умер, но меня это совершенно не интересовало. Приткнув чемодан на соседнее сиденье, я погрузился в созерцание пространства между стеклом и проплывающими окрестностями и начал двигаться только чтобы пересесть в другой автобус, идущий в аэропорт. И снова плыли крымские поля, перемежаемые подобием леса. Все чувства приняли однообразно серый цвет. Только не страх. Кто в здравом рассудке мог приписать мне происшедшее. Раскаяние? Конкретное – нет. Мне кажется, что оно должно быть каким-то другим. Из головы не шел милый хармсовский волшебник, который знает, что может все. Ну, просто ВСЕ. Он может все и ничего не делает. Ничегошеньки! Ангел во плоти, одним словом. Оставим ангелов – эти ребята будь здоров как на земле повеселились. Мы, правда, от них не отстаем. Они – Содом и Гоморру. Мы – Хиросиму и Нагасаки. Знай наших!…
Но я-то ведь о волшебнике. Может и не хочет (как в анекдоте). Но тут не до шуток. «Может ли человек. Тьфу ты!… Могу ли я, зная, что мне ничего, ну, ничегошеньки за это не будет, отказаться от использования своей патологии? Ведь это же люди гибнуть будут – плохие, хорошие – неважно – люди. И даже не тела, а души… Это же невозможно понять, что с ними делается потом. Загадка остается. Загадка кончины, даже если ее нет. Человек, выходит, ценен не только тем, что смог приобрести, но и тем, от чего сумел отказаться.
Хорошо, можно обойтись без чужого модного тела на очередной карнавал. Можно постараться и простить какого-нибудь гада, зная, как легко тебе с ним расправиться. Но отказаться от молодого красивого набора органов, обтянутых кожей, когда тебе вместе со своими уже умирать приходится… Как можно знать то, чего мы не знаем? Вот так-то, господин Раскольников!
