Я переключил программу. Там опять шли бои. Военный в камуфляже на фоне тяжелой техники повернул к оператору голову, снабженную стальным взглядом, как башню танка. Следующий щелчок отключил ящик, пока он не успел еще ничего сказать. В комнату впорхнула Катя и тут же оказалась рядом со мной на диване, потянулась, пристроившись уже на моих коленях и одновременно заглянув в глаза. Внимательно так, будто собиралась там что-нибудь высмотреть. Речи президента и военные доктрины ее совершенно не интересовали.
– Ну что, Васильцев, хоть ты и не сделал сегодня ни одного самостоятельного шага…
– И самолежательного тоже…
– Да… Так вот, мне все равно у тебя очень нравится. А ты и подавно. Пойдем, будешь меня провожать.
Мы вышли на улицу. И брели по Михайловскому саду, расшалашивая кучки тополиных листьев на пустых дорожках. Катина яркая одежда гармонировала с цветом облетающих деревьев и светом фонарей. Листья шуршали под ногами. И этот шорох предавал тишине городского центра и даже шелесту редких машин излишнюю меланхоличность. Потом было Марсово поле с отсветами вечного огня, мосты над Невой, метро имени самого невкусного из всех советских писателей. Спутница висела на моей руке и лишь иногда отделывалась редкими замечаниями. Эта мечтательность делала ее необычной и оттого еще более привлекательной. И она это знала.
– Дай мне руку, я хочу тебя ощущать, – прошептала девушка так, чтоб мне пришлось разбирать слова.
Мы слегка задержались на ступеньках подземки. Я сказал о том, что не стоит собираться на могилы слишком рано. Часов в двенадцать в самый раз. И продолжил:
– Как мы встретимся?
– А я снова приду к тебе в гости. Ты же не против.
– К пожарной охране, которую я сейчас представляю, это не имеет никакого отношения, – констатировал моими устами бывший турецкий подданный, он же вождь всех детей лейтенанта Шмидта.
Катя сделала удивленное лицо. Но потом, увидев что-то такое в моих глазах, озорно засмеялась:
– До свиданья, милый. Спокойной ночи! – лучшего пожелания нельзя было и предположить.
Я шел домой той же дорогой и думал, кой черт понес меня на завтра к этим покойникам. Любовь к отеческим гробам? Все было гораздо сложнее. Мое существо пыталось зацепиться за четкие ориентиры. В будущем их не существовало. Настоящее выглядело не менее зыбким и нереальным. Единственное, что еще пребывало безусловным и неизменным, и только росло и усиливалось день ото дня, оставалось прошлое. Весь опыт моей жизни, помноженный на опыт прошлых поколений. Я пошел бы туда, даже если бы там не ждала меня моя бабушка.
Моя бабушка – смолянка жила долго и до глубокой старости сохраняла эффектную внешность и ясный рассудок. Будь разница между нами в возрасте лет на 40 поменьше, я бы влюбился в эту женщину безоглядно и безоговорочно. Ее манера держаться была почти безупречна, а хлесткие замечания могли совершенно неожиданно изменить мое отношение к происходящему, если не все течение этой забубенной жизни. И уж если она вспоминала свое дворянское происхождение и цедила сквозь зубы о том, что значит комильфо, а дальше вовсе переходила на французский (конец даже самой первой фразы я разбирал уже с трудом) – тут можно было ложиться и умирать. Но она сделала это первой.
* Сережа, – говаривала бабушка, – ваше общество так любит истории про суперменов, потому что давно потонуло в серой луже общих показателей.
* Почему же в ваше время, – я имел в виду период до «Вставай страна народная», – так любили разные поделки про чувственную любовь?
* Но ведь их и сейчас любят! А кто не читал ничего, тот так и не читает. И не надо думать, что в старой России в народе были только безграмотность, бестолковость и пьянство. Может быть, это и
vieux jen
, но в русской общине была глубокая традиционная жизнь, которой больше нет. А всерьез полагать, что сейчас вдруг вместе с образованием у всех появились мысли в голове – маразм хуже старческого. – Приходилось соглашаться
Старая закалка помогала ей всегда, даже в годы блокады, держаться со сдержанным оптимизмом. Она смотрела на мир несколько отвлеченно и поэтому с необычайной ясностью и спокойствием. Как всякая женщина она любила дать волю своим слабостям, но делала это с легкой самоиронией, никогда не переводя в занудство.
