Простая сентиментальная подробность вдруг сорвала мои мысли с петель ожидания. И все они разом свелись к одой теме, разрешению одного вопроса: «Что же произошло?»
«Следует два вывода, – думал я, – И они взаимно исключают друг друга. Либо Бог – это всеведущее вездесущее ВСЕ. И тогда ОН создавал этот мир, зная ВСЕ заранее. И это ОН дал Еве отравленное познанием яблоко и покатил этот заповедник по дороге в Ад. По вавилонскому Талмуду змей искусил Еву целиком и полностью. Так что я и есть его наследник, в Бог знает каком колене. Бог знает. И ОН – единственная причина всего происходящего здесь. Исключений не бывает, как и правил. Мало ли мы чего напридумывали. Или…
Или мы такой огромный муравейник, в котором Некто иногда ковыряет прутиком. Но в последнее время он, этот муравейник, слишком усложнил свою подземную жизнь, построил разветвленную сеть коммуникаций, и добраться до содержимого уже не особенно удается. И тогда у обитателя этого мира есть свобода воли. И, значит, Бога в нашем людском представлении нет. Перефразируем Достоевского: «Если есть свобода воли – все позволено – то, значит, Бога нет.» Но я сам доказательство! Доказательство чего?
Земля закована в броню. И броня эта скорее интеллектуального свойства. Имя ей – нигилизм. Яви мне весь сонм святых вместе с непорочным зачатием и самим Спасителем в момент воскресения, и я тут же начну искать доходчивые толкования. Я отравлен объяснениями. И это неизлечимо. С другой стороны, если ковырять этим «прутиком» в людском сознании – что можно придумать более эффективное? Речи нет о внутренних голосах. Пусть их! Самая простая мысль, вдохновение, наконец. Откуда она является? Химические реакции? Объяснение? Чушь! И в то же время антидепрессанты, транквилизаторы, литий. Следующий шаг в этой цепочке – та же химия. И все равно она ничего не объясняет. Меняется настройка на Глас Божий – только и всего. Да и что мне, собственно, в этом?»
Додумать мне не удалось. На скамейку рядом опустилась Катя и положила голову на плечо так, что, глядя в упор, дышала мне прямо в ухо.
– Кать, подожди. Здесь не место для всяких твоих штучек, – брякнул я, еще не выйдя из оцепенения.
Она отстранилась от меня как от удара по лицу. Несколько секунд ошарашено смотрела в землю, закусив губу, чтоб не заплакать.
– Значит, ты решил, – медленно выговорила она, наконец, – что кроме приколов во мне и нет ничего. Да? Да! Да что ты вообще знаешь кроме своей исключительной логики. Какого черта! – Она подскочила со скамейки.
* Катя! Катенька! – вскочил я следом. – Не надо. Я не хотел.
*
А что ты хотел? Что ты про меня себе решил вообще. Да что ты знаешь о моей «веселой» жизни, – чуть не плача повторила она.
Мы пошли к выходу. Катя двигалась быстро, почти бежала, вцепившись в мою руку. Она упорно глядела в землю и говорила без выражения:
– Мой отец. Отец алкаш был. Запойный алкаш. Как начнет – все из дома тащил. Одни стены. В конце концов, покончить с собой решил. Когда трезвел – совестливый становился. Мучился даже. А потом опять нажирался и мать до полусмерти. Ненавижу. До сих пор ненавижу. Так вот он в кухне вешаться стал. Тоже под газом. А мы сидели с матерью в комнате и ждали, пока он дергаться перестанет. Чтоб «скорая» откачать не смогла.
Она замолчала. Я шел рядом и не знал, что мне делать. Нужно было сказать всего несколько простых слов, но они как будто застревали в глотке.
– С кем же вы теперь живете? – неожиданно сорвалось с языка.
– С отчимом. Красивая ведь у меня мама. До сих пор еще. Отчим – хороший, в сущности, человек. Знал бы ты, КАК ОН ИНОГДА НА МЕНЯ СМОТРИТ…
– Катенька, милая, – слова не нужно было подбирать. Они приходили сами. – Прости меня – идиота!
– Ой, Сережа! Но до чего же ты иногда бесчувственный! – Она остановилась, уткнувшись лицом мне в плечо. Мои руки обняли ее за плечи. Девушка прижалась еще крепче и тоже обвила меня руками. И мы стояли так долго, слушая тишину и Катино прерывистое дыхание.
– А вот реветь мне и нельзя, – постаралась улыбнуться моя девушка, – глаза потекут.
И тут я резко наклонился и поцеловал ее. Жадно, почти жестко. И мы, не тратя больше времени на слова, взялись за руки и двинулись к дому. И там так же почти молча и торопливо освободились от одежды и принялись друг за друга. Катя оказалась неожиданно застенчивой, робкой и неискушенной в этой области человеческих отношений. И оттого стала она мне нравиться еще больше. И оттого же стало еще более жгучим чувство вины. Даже если тем, кого ты предал, было это теперь совершенно безразлично.
