После войны, на которой мой дед – один из ведущих инженеров огромного старозаветного еще Питерского завода, отказавшись от брони, поимел разрывную пулю в живот. После блокады, когда она выжила только благодаря сестре, получавшей паек военврача. После голода, все воспоминания о котором сводились к лаконичной фразе: «Это было иногда вредно для здоровья». После того, как из огромной по тем временам квартиры пришлось переехать в коммуналку, она то, что называется, отошла от света, сведя круг общения к минимуму близких друзей и много позже – к собственному внуку. И я был единственным, кто мог явиться к ней без приглашения. Но не было случая, чтобы я не застал идеальный порядок, всегда казавшийся новым домашний костюм, сигарету в длинном янтарном мундштуке и иронично-спокойное выражение в ее ставших уже водянистыми к старости, слегка подкрашенных глазах.
Только раз на моей памяти она потеряла форму. Я и сам чуть не спятил. И было с чего – взбесился семейный кот. Коты в этом доме жили всегда. Бабушка считала их панацеей от всех болезней. В том числе и физических. Но последний кот являл собой что-то и вовсе из ряда вон. Огромный черный монстр с оранжевыми глазами. Я не больно-то разбираюсь в породах кошек, но не удивлюсь, если окажется, что генеалогия его велась еще от божественных египетских исчадий. Во всяком случае, в бабушкиной квартире он вел себя как монарх. Салмансаар звали кота. Салмик – само имя уже о многом говорило.
Они жили душа в душу. Даже меня иногда разрешалось допустить в эту идиллию, пока кот, видно оправдывая свое ассирийское имя, не решил выдворить хозяйку из собственной квартиры. Может быть, все сводилось к мартовскому гону. Сейчас модно вытягивать все причины срывов из неудовлетворенного либидо. Каждому в свое время необходима личная ласковая кошечка. Может быть. Но, явившись в их квартиру, вызванный как на пожар, я обнаружил бабушку на кухне. Она сидела в своем углу и старательно перевязывала располосованные когтями руки и ноги. От некогда парадного платья остались одни лохмотья.
* Немного
c
’
est
trop
, да? – виновато заметила она. – Надо бы Салмика к фельдшеру свезти. Дурит он что-то. Дурит.
Что такое «дурит», я понял, как только попытался войти в комнату, оставленную во владение неприятелю. Помещение при беглом осмотре оказалось почти не пострадавшим. Тюль слегка напоминал крупную рыболовную сеть. Одна из гардин покачивалась на последнем зажиме и последнем издыхании. Зато остальные держались крепко. Морозовский еще материал. Столу досталось крепче. Его покрывала груда черепков и битых тарелок. Поверх их возлежала бронзовая лампа без абажура. Кот приютился в противоположном углу. Кресло и пара стульев лежали на боку. Одна картина завалилась за диван, но, кажется, даже не порвалась.
Остального рассмотреть я так и не успел. Вылетев из-под письменного стола, старый друг Салмик бросился на посетителя черной торпедой. Выпученные глаза горели как габаритные огни. Сцену сопровождал вой, напоминающий рев корабельной сирены заодно со «скорой помощью», пожарной машиной и воздушной тревогой. Кот осознал себя тигром. Соглашусь на рысь, но в первый момент я все равно растерялся. Если бы не перевернутое кресло, быть мне тут же в бабушкином виде. Или еще покруче.
Подумать только, пара секунд может решить исход потасовки. Да какая там пара! Воспользовавшись тем, что мой vis a vis замешкался за креслом, я сорвал с кровати толстое ватное одеяло и перехватил, как тореро быка, уже летящие в меня когти. Накрыл и бросился на орущий тюк. Мы завозились на полу. Толстая материя, хоть и летела клочьями, но выдержала – дала возможность закатать осатаневшую тварь в увесистый куль. Звуки, вылетевшие из моего горла, были чем-то средним между победным кличем и мольбой о помощи.
Несчастная старуха появилась в дверях немедленно:
– Бедненький, он же задохнется, – донесся сквозь наш совместный хрип и вой ее нервный голос. – Она взволнованно засеменила обратно в прихожую и притащила старый почтовый ящик, куда мы ловко и упаковали обалдевшего в одеяле кота. – Свези его, пожалуйста, в лечебницу. Не смогу я.
* Этого скотину я и сам зашибу!
– Tia sey – vous dons! (Заткнись!) – процедила бабушка дрожащими губами. Потом разразилась длинной фразой с воспоминаниями, из которой до меня дошло лишь словосочетание «всякая дрянь».
– Au revoir… Mein Libling … – прошептала она на прощанье. И относилось это явно не ко мне.
Несмотря на то, что кот в своей камере орал как полицейская сирена, у таксиста хватило выдержки дотянуть до ветеринаров. Диагноз выглядел безусловным. «Однозначно!», – как любят выражаться некоторые современные политики. И подался бабушкин любимец двигать вперед естественные науки.
Хозяйка погоревала месяц. Подулась на бессердечного внука. Порассказывала грустные истории из жизни животных. Покручинилась, пока в доме не появился пушистый белый комочек – перс, именно поэтому и прозванный Васькой.
– Знаешь, – как-то выговорила она безотносительно к происшедшим событиям, – в каждом из нас живет le besoin de la fatalite (неотвратимость рока).
