Катя потихоньку уснула, примостившись головой у меня на предплечье. И я лежал, стараясь не шевелиться и продолжая, чтобы хоть как-то отвлечься, ворочать в голове мысли, оборвавшиеся за кладбищенской оградой: «Можно строить доктрину на всесильности случая. Можно говорить о вселенской взаимосвязи и взаимообусловленности. В любом варианте наберется равное количество аргументов как «за», так и «против». Над всем властвует господин довод с его изначальной целесообразностью. И тогда сущность этого мира выступает в качестве гулящей девки – как не растопыривай руки, все равно она в них попадет. Объяснения всегда слишком очевидны, чтобы стать истинными. И всегда слишком узки, чтобы действительно что-нибудь значить. Но реальность настолько многогранна, что ей просто никуда не деться от очередного штампа.
Типичный критинизм доказательства отсутствия Бога: «Бога нет потому что…» Что за бред! Как только сказано: «Потому что», – дальнейшее теряет всякий смысл. Формальная логика – огромное достижение на определенном промежутке человеческой истории. Но пытаться объяснить недоступное, пользуясь тем же набором жестких понятий, при неизменном «третьего не дано» – просто смешно. Еще Сократ с блеском демонстрировал, что пользуясь одними и теми же правилами, можно с успехом и доказать, и опровергнуть один и тот же постулат. И это лучшее, что ему удалось в этом мире…
Господа философы уже давно должны были набить мне рожу за профанацию предмета. Простите бедолагу! Тем более что мне это совершенно параллельно. Единственно важное сейчас – это мотивация моих собственных поступков. Вот почему так нужен Бог. Ведь других барьеров больше не существует. Только возможно ли ощутить благодать Господню, исходя из одной разумной целесообразности?… Вопрос».
Не все в жизни развивается по законам здравого смысла, а в моей и подавно. Катя засопела и пошевелилась, еще удобнее приспосабливая друг к другу выпуклости и впадины наших тел, сладко потянулась и открыла глаза.
– Васильцев, ты спишь? – Почему-то она начала говорить шепотом.
– Сплю.
– Не спи…
– Не капризничай!
– Хочу капризничать. Хочу кофе. Хочу торт. – Интонация нарастала от фразы к фразе. – Хочу тебя. И прямо щас! – и немедленно стерла из моей головы всю белиберду отвлеченных рассуждений.
Не думать. Только действовать. Действовать «как все». Вот единственное, что могло еще как-то уравновесить мой разваливающийся мир. И мы любили друг друга, и я уже начинал в это верить. Жуткая темень иногда рецидивом всплывала в затылке, но пока Катя была рядом, мне удавалось загнать ее обратно.
Дальше был ужин, потому что мы оба вдруг ужасно захотели есть. И эта моя женщина кормила своего кавалера с ложечки. Со своими извечными прибаутками она не давала мне пользоваться руками, тут же вываливаясь с дивана, как только я пытался отнять их от ее тела. Не давая мне сообразить, в чем дело, Катя совала в мой рот ложку за ложкой: «За маму… За Катю…», – и, видя, как я пытаюсь возмутиться и выжать хоть какие-то звуки из набитого рта, она хохотала взахлеб, еще больше забавляясь от моих потуг удержаться от смеха.
Наступил вечер. Мы снова шли через Михайловский сад. Мелкий, почти неощутимый дождь переходил в морось, но моя дама настояла, чтобы открыть зонтик, и повисла вместе с ним у меня на руке. Мы двигались вдоль канала, набитого кряковыми утками. Катерина швыряла им припасенный загодя хлеб. И птицы бултыхались в воде, выдирая его друг у друга. Я тем временем бурчал, декламируя почти про себя:
Что-то было завораживающее уже в самом названии этой блоковской поэмы.
– «Но ты, художник, твердо веруй, – неожиданно продолжила девушка, – в начала и концы. Ты знай…»
– Ни фига себе!
– А ты что, совсем меня за дуру неотесанную держишь?
– При чем тут глупость?
– Опустим дуру.
– Ты – прелесть.
– Это еще ничего не доказывает.
– А что доказывает? Что я чурбан неотесанный? – Катя ехидно ухмыльнулась.
* Ну, насчет неотесанного сказать ничего не могу… – «Сам нарвался!» – подумал я. Но уже собирался надуться, – а уж не чурбан – это точно. – Она пристально посмотрела на меня. – Точеный… – и вдруг запела в полный голос:
– «Она идет по жизни, смеясь…» – и мы побежали через перекресток в сторону лебяжьей канавки, и не останавливались, пока совсем не запыхавшись, не оказались на набережной Невы. Я поднял руку, остановив потертого вида «Жигули».
– Не провожай меня дальше, ладно? Как мы завтра увидимся?
* Приду на работу.
* Вот и решение всех проблем…
Дверь захлопнулась. Она укатила. За парапетом рябила река, отражая огни ночной иллюминации. Горбатились мосты. Набережная вдоль Летнего сада была совершенно пуста. Не сезон. Несколько человеческих фигур двигалось в направлении Дворцовой площади. Подумав, я увязался вслед за ними.
