— Сто! — выкрикнул Борька в лицо конвоиру и направился в сторону обреченной шеренги.
Фомин оцепенел от происшедшего и все остальное видел, как в дурном сне. Перед глазами стояло Борькино лицо и его: «Молод еще». Что он думал — сто первый по расчету, перед тем как сказать «сто»? Как он решил? Когда успел?
После этого дня один из соседей по бараку во время работы сказал Фомину: «А твой дружок, которого расстреляли, все одно не жилец был. Больше недели не вытянул бы, а так смертушку себе облегчил».
Фомин спорить не стал, хотя думал насчет Борькиного поступка совсем иначе.
Их освободили танкисты корпуса генерала Руссиянова. Впервые, с тех пор как началась война, Володька Фомин, да и не только он один, видел вокруг себя столько своих танков. Наших! Впервые видел погоны и сначала подумал, что это принадлежность танкистской формы, но потом оказалось, что вся Красная Армия теперь в погонах.
Младшего лейтенанта, командира танкового взвода, чуть не задушили в объятиях и чего только у него не выспрашивали, потому как хотелось знать обо всем. Танкисты угощали табаком и сухарями.
— На, парень, бери, ешь. Ты ж совсем доходяга, — говорил танкист из командирского экипажа, протягивая целую жменю сухарей, настоящих, ржаных, без опилок и бумаги.
Младший лейтенант, запыхавшийся и порядком помятый, опять влез на броню.
— Товарищи освобожденные граждане! — крикнул он и выждал, пока все утихнут. — Товарищи! Вами скоро займутся комендантские и санитарные подразделения, отмоют, накормят, окажут медицинскую помощь. Они скоро будут здесь. Я по рации доложил о вас командованию. Смотрите только, чтоб среди вас не нашли убежище пособники фашистов, власовцы, полицаи и другая всякая сволочь! Есть тут такие?
Освобожденные возмущенно загудели.
— Значит, будем считать, что нет. А в остальном — другие разберутся.
Танки ушли на запад.
Донбасс стоил войскам Красной Армии большой крови. Ожидание немецкого удара под Курском заставило Ставку перекачивать пока еще не очень большие резервы туда, и на другие фронты доставалось много меньше. Особенно южным, которые находились на тех же коммуникационных линиях, что и войска под Курском и Белгородом. Само собой получилось, что южные соседи стали у Ставки Верховного на этот период чем-то вроде пасынков — у них по пути следования шустрые соседи отхватывали даже то, что им и не причиталось.
Один из таких «захватов» в пользу вновь создаваемого Степного фронта косвенно повлиял на судьбу Владимира Фомина, к тому времени вступившего в ряды Красной Армии и проходившего обучение в запасном полку. Обучение было простым, в объеме ускоренной сержантской школы с трехмесячным курсом и кормежкой по тыловой норме, где к шестистам граммам хлеба полагался какой-нибудь овощной суп, чай, двадцать граммов сахара и мыло — целый кусок в двести граммов весом в личное пользование, и, кроме того, при выходах в баню давали еще мыло — на коллективную помывку, а потому двухсотграммовый кусок служил продуктом обмена с местным населением. Не бог весть что на него можно было выменять, но и то, что Фомин получал теперь, казалось сказочным достоянием, изобилием по сравнению с лагерным существованием при немцах.
Уже потом, когда ему довелось эвакуировать наших пленных из лагеря смерти Майданека, под Люблином, он понял, что прошел не все круги ада. Там и носилок не требовалось. Любой живой скелет можно было тащить на руках одному — взрослые люди весили по сорок килограммов и меньше. Бараки Майданека, печи, камеры и то, что эта жуткая машина сделала с людьми, заставляли страдать физически. Но то было почти через год, а в Славянске, в полковой школе, Фомину думалось, что выбрался он из самого страшного места на земле, и он старался изо всех сил учиться лучше, чтоб попасть на фронт, где на равных, с оружием в руках, покажет всю силу своей ненависти к фашистам.
От зари до зари шла учеба. Окапывались, разбирали и собирали винтовку и пулемет, швыряли деревянные гранаты, ходили в караулы. Охранять особенно ничего не надо было, но постов в полку было раза в три больше, чем в любой строевой части. Так было сделано, чтоб одновременно обучить большее количество. Все понимали, что охрана конного парка полка — дело совсем бутафорское, потому что не только лошади, но и гнилой уздечки в полку не числилось, но зато пост был — развалины старого пакгауза, на стене которого досужие и мающиеся бездельем часовые только и знали, что выписывали карандашами, штыками, ножами разные изречения насчет того, что, к примеру, часовой — это труп, завернутый в тулуп, или что бог создал любовь и дружбу, а черт — караульную службу.
